Чтение онлайн

К рассвету дождь прекратился. Лошадь устала, и Гостемилу было ее жалко. Как все в мире связано, подумал он. А вдруг от нескольких упущенных часов зависит безопасность друга?

Прямо по ходу показались колокольня и черепичная крыша терема – Вышгород, обновленный, отстроенный, с мощеной главной улицей, чистый, ухоженный, и в то же время какой-то стерильный, с искусственной красивостью, с рассеянными улыбками. Гостемил остановил повозку.

Спрыгнув на землю, он огляделся и, убедившись, что никто вроде бы за ним не следит, открыл заднюю дверцу.

– Ширин.

– Да?

– Сейчас мы подъедем к пристани.

– Мы уже в Киеве?

– Нет, в Вышгороде. Это недалеко от Киева. Ты … хмм … закутаешься с головой в сленгкаппу … и сядешь в лодку … Я поговорю с лодочником, и ты будешь меня ждать … в лодке. Я только сдам это чучело с рук на руки властям…

– Болярин, – позвал умоляюще Свистун, связанный, на полу. – Болярин … Об одном прошу…

– Ну, что тебе?

– Ты мне скажи только … Жив ли мой сын? Только об этом прошу.

– Жив, – сказал Гостемил. – Выполз из под стола, очухался, и убежал.

– Ты видел?

– Да.

– Не лжешь, болярин?

– Не лгу. Жив твой сын, Семяшко, жив.

– Поклянись, болярин.

– Мне клясться ни к чему, это подлая привычка. Если я говорю – да, значит – да. Так у меня в роду заведено.

– Спасибо, болярин.

Свистун заворочался, задвигался, застонал. Гостемил вытащил нож и разрезал веревку, связывавшую ноги Свистуна. Кивнув Ширин, он снова закрыл дверцу.

Сделали быструю остановку у пристани. Ширин, кутаясь – действительно, с головой – в сленгкаппу, примостилась в лодке. Гостемил дал лодочнику пять золотых монет, и пообещал еще десять, если будет ждать и молчать. Лодочник, не веря счастью, начал радостно и красноречиво соглашаться.

– Молчать, – напомнил Гостемил.

– Да я, болярин…

– Ты не молчишь. Отдавай деньги.

Лодочник молча спрятал деньги и изобразил лицом преданность. Гостемил наклонился к уху Ширин и тихо сказал, —

– Жди, я скоро. Ничего не бойся.

Она кивнула.

Подогнав повозку к терему, Гостемил спрыгнул на землю, потянулся, и огляделся. Ранние прохожие спешили – кто на местный торг, кто на пристань, кто в мастерскую, кто даже в церкву на службу. Четверо дюжих ратников стояли у входа в терем – стало быть, важная персона прибыла в город. Уж не сам ли князь? Нет, князь в пути. Ну так кто-нибудь из его воевод. Гостемилу совершенно не хотелось продолжать транспортировать Свистуна. Пусть олегово семя дальше само с ним разбирается. Он подошел к ратникам.

– Доброе утро, люди.

Ратники оглядели верзилу в мокрой сленгкаппе с головы до ног и усмехнулись.

– Любопытно мне знать, кто нынче в тереме живет.

Ратники еще немного посмотрели на него и отвернулись, скучая.

– Эй, – Гостемил повысил голос. – Тяжела служба, понимаю, но не настолько ведь, чтобы языком пошевелить сил не было. Кто в тереме?

– Не кричи, деревенщина промокшая, – сказал один из ратников. – Не для того мы здесь поставлены, чтобы любопытство твое удовлетворять.

– А! – догадался Гостемил, не обидясь. – Вы здесь для защиты от врагов, да? Я вам, ратники, вот что скажу. Груз у меня ценный в повозке, пленник высокой значимости. И хотел бы я передать его кому-нибудь из людей Ярослава.

Во втором уровне скрипнула балконная дверь и появились на балконе Ингегерд и старший сын ее, семнадцатилетний Владимир. Заняты они были каким-то спором.

– Мир дому сему! – сказал им, не особенно надрываясь, Гостемил. Балкон был вышгородский, не киевский – низкий.

Ратники схватились за сверды, но Ингегерд, глянув вниз и щурясь близоруко, помахала рукой.

– Гостемил! Здравствуй! В каком ты странном виде сегодня!

– Здравствуй, княгиня!

– Это мой сын, Владимир, посадник новгородский.

– Здрав будь, Владимир!

– Зайди, Гостемил, позавтракаем, да и обсушиться тебе надо, – пригласительно сказала Ингегерд.

Народ стал останавливаться, прислушиваясь к разговору княгини с каким-то рослым не в меру провинциалом в рваной мокрой одежде.

– И рад бы, княгиня, да не время. Посадник, в каких ты отношениях с отцом? Это важно.

– В хороших, – сказал Владимир, давая петуха. – А что тебе до наших … – Он еще раз дал петуха и разозлился. – А что тебе до наших с ним отношений?

– А если в хороших, то привез я тебе, Владимир, пленника, коего и передашь ты отцу своему, когда он вернется.

Что отрок сей делает в Вышгороде, подумал Гостемил. Ах, да, в Новгороде посадничать поздней осенью – противно, холодно слишком.

Народ стал подходить ближе, проявляя любознательность. А на балконе появился еще один человек – полководец Вышата, молодой, грузный, свирепый – они с Гостемилом были мельком знакомы. Поглядев вниз на Гостемила и на повозку, сказал Вышата, —

– А что за пленник?

С Владимиром он не церемонился, этикетом пренебрегал.

– Я ведь не с тобою разговариваю, парень, а с князем, – заметил Гостемил.

– А я от князя ничего не скрываю, – нагло возразил Вышата. – Все, что скажешь, ему передам. Так что говори, не стесняйся.

Гостемила позабавил вид Ингегерд – от возмущения лицо ее стало вдруг похожим на лицо Херы, какой ее, Херу, изображали в древности не очень доверяющие ей, покровительнице патриархально-марьяжных отношений, греки.

– Ладно! – сказал Гостемил. – Ты, Вышата, помнишь, как в позапрошлом году ты с отрядом выехал в лес с твердыми намерениями, а тебе там по арселю надавали?

Вышата побагровел.

– Так вот, – продолжал Гостемил. – Обидчика я твоего привез. По кличке Свистун. Лично.

– Никто мне по арселю не давал! – крикнул Вышата. – А что привез Свистуна – так ты не ври, как тебя там … Как этого престарелого наглеца зовут? – грубо спросил он у Владимира.

– Кажется, Гостемил. Ма, как его зовут? Гостемил?