Чтение онлайн

– Ого-го, болярин! – сказал Семяшко. – Что это ты в сии края подался?

– Отец! – Ковыль сделал Семяшке страшные глаза, стыдясь за него, и, понизив голос, добавил в отчаянии, – Это Бьярке!

Семяшко коротко свистнул на низкой ноте, а затем выше, и тоже коротко, и в третий раз – длинно. Племянник управляющего повторил свист, нота в ноту.

– Рад тебя видеть, Семяшко, – Гостемил кивнул, не вставая. – Представляешь, такая незадача – сходил я в детинец, а денег-то моих там и не оказалось! Мне сказали, что ты все деньги забрал себе. Еще упоминали какого-то, леший его знает, Свистуна, но это они путают что-то, наверное.

– Ты, болярин, судя по тому, что нашел сюда дорогу, неглуп, – сказал Семяшко. – Но и не умен, опять же судя по тому, что нашел сюда дорогу. А известно ли тебе, болярин, что ездят сюда, вот в этот дом, только по приглашению?

– У меня не было времени раздобыть приглашение, уж не обессудь, – объяснил Гостемил. – Я спешил, и сейчас спешу. Так что – деньги мои мне пожалуй, те самые триста гривен, и лучше золотом – золото возить сподручнее, меньше места занимает. И расстанемся друзьями.

Семяшко подошел к столу, сел на ховлебенк, подпер щеку рукой, покосился на Ковыля, и спросил, —

– Ты все еще считаешь, что это Бьярке?

– Я-то…

– А все командовать да руководить лезешь. А сам шведа от славянина отличить не можешь.

– Он говорит по-шведски!

– Я тоже, ну и что? Это какой же северянин по-шведски не знает, дубина? И что же ты успел ему поведать? По-шведски?

– Да он, в общем-то, мне все поведал, что сам знал, – наябедничал Гостемил. – И о том, что у Неустрашимых с фатимидами здесь сходка назначена, и что Ярослава собираются хватать, а Судислава сажать на киевский престол, и что фатимиды заберут себе всю Русь до Киева, а Неустрашимые…

– Врешь, я этого не говорил!

Гостемил пожал плечами. Семяшко посмотрел на сына.

– В кого ты такой дурак, хотел бы я знать. Мать твоя умная была, сам я не то, чтобы пяди во лбу несчитанные водились, но и чурбаном не назовешь. Эх! Болярин, послушай … Не знаю, чей ты спьен, но я был о тебе лучшего мнения.

– Мне грустно, что твое мнение обо мне ухудшилось, но я не спьен, – возразил Гостемил. – Я всего лишь приехал деньги получать. Но, конечно же, после услышанного я помимо денег еще кое-что получу.

– Ого, – Семяшко прищурился на Гостемила. – Да ты, болярин, не промах, выгоды своей не упустишь. Что ж … Тяпка, налей-ка мне вина.

– Вино это – дрянь страшнейшая, – предупредил Гостемил. – Твоего сына одурачил какой-то проходимец, прикинувшийся греческим купцом. А вот пряники действительно вкусные. Попробуй.

В дом стали входить, и заходить в гридницу, один за другим дюжие парни с топорами в руках. Семяшко обернулся на них и сделал им знак. Парни начали вставать по периметру гридницы, не приближаясь к столу. Семяшко взял пряник и откусил. Ему понравилось.

– Действительно, – сказал он, – хорошие пряники. Я к старости сладкое стал любить.

– Я тоже, – доверительно сообщил Гостемил, – но дело такое – нельзя. Нельзя нам с тобою сладкое есть, Семяшко. От сладкого толстеют и замедляются. И разные другие хвори приключаются.

– Так сколько же стоит твое молчание, болярин? – спросил Семяшко. – Спрашиваю я из любопытства.

– Знаешь, Семяшко – не приценивался я к своему молчанию до сих пор. Даже странно. Наверное дорого, поскольку поговорить я люблю страсть как! В этом ты убедишься скоро.

– Не без того, – заметил Семяшко.

– Отец, позволь мне самому его…

– Молчи, Ковыль. Ты уж наделал дел сегодня, хватит. А теперь, болярин, я сам скажу тебе, сколько твое молчание стоит.

– Скажи, буду признателен.

– Оно бы не стоило ничего, если бы мы тебе прямо сейчас вырвали бы язык и выкололи глаза. Но ты, наверное, грамотный, писать умеешь.

– Давно не писал.

– Это все равно. Да, так вот. Язык тебе вырывать бесполезно. Также, можно вырезать половину твоей родни, и пообещать вырезать вторую половину, если ты рот раскроешь. Тут беда в том, что родни у тебя толком нет. Есть какие-то дальние Моровичи, где-то, леший его знает, где … в Тмутаракани, что ли. То есть, нет, в Искоростени, конечно же. Древляне.

– Дериваряне, – поправил Гостемил, строго нахмурясь.

– Это все равно. Тебе до них дела нет, понимаю. Можно было бы завалить тебя золотом до ушей, но мне, как твоему поверенному, известны все твои дела. К излишествам ты, судя по всему, равнодушен – а это значит, что потребуется много золота, чтобы вскружить тебе голову, а я давеча поистратился. Можно было бы также просто женить тебя на одной из моих дочерей – а у меня их целых три на выданье. Тогда я заплатил бы свадебные издержки – скажем, пятьдесят кун серебра. Но тут уж мои собственные предубеждения действуют – не хочу я с тобою родниться, болярин! Ибо с Моровичами у меня старые счеты. По милости твоего дяди отец мой тридцать лет в остроге отсидел. Да и противно мне родниться – с подлецом. А ведь ты подлец, болярин. Приехал, нашел дурака – сына моего, и все у него выведал, выдавая себя за другого.

– Я не подлец, – возразил Гостемил. – Просто я коварен очень.

– Остается, болярин, одно – порешить тебя тут же. Ты не бойся, это быстро. Но в доме моем смертоубийства не допущу! Выведут тебя в лесок, рубанут несколько раз топором, да и закопают. Ты, вроде бы, христианин, а церковь мы здесь пока что не завели – не обессудь. Но, если хочешь, могу священнику сказать – черниговский сбежал, так муромскому скажу, как будет случай, чтобы … как бишь у вас это называется? … помянул тебя. Что-то в этом роде. Но вот что, болярин. Умереть ты можешь быстро, а можешь и медленно. Это мы тоже умеем. И если не хочешь медленно, то возьмешь ты хартию чистую, стило я тебе дам, и, поскольку ты грамотный, напишешь дарственную на имя купца Семяшки. Мол, ушел я в монахи, не ищите, наследников у меня нет, посему Семяшко распорядится – что на церковь, что смердам. Я вижу, сомневаешься ты, болярин. Что ж, сейчас тебя возьмут под белы руки, отведут вон туда … там есть удобное помещение … и устройства всякие для зажима конечностей, растягивания суставов, и прочая. Объяснят, что к чему – самую малость. Потом вернешься и напишешь.

Он подал знак – трое из примерно дюжины парней приблизились к Гостемилу и встали у него за спиной.

– Проводите болярина, – сказал, улыбаясь, Семяшко.

Большая рука с некрасивыми ногтями и короткими толстыми пальцами легла Гостемилу на плечо.

Гостемилу это не понравилось. Он схватил руку за запястье и, вскакивая на ноги, сжал и крутанул ее вбок. Треснула кость. Второй парень махнул топором – Гостемил увернулся, и топор вонзился в ховлебенк. Гостемил ударил коленом в нагнувшееся вслед за топором лицо, выдернул топор, и хлестнул третьего молодца по скуле свободной рукой. Тот закачался и упал на спину. Той же рукой Гостемил перевернул стол на Ковыля, шагнул вперед, выбил ногой из-под Семяшки ховлебенк, схватил его за волосы, приподнял, и приставил острие топора главарю разбойников к горлу.

– Рубите его! Рубите! – закричал Семяшко.

– Двинетесь – я перепилю ему шею, а потом будет весело, – предупредил Гостемил. – Ляжете вы все, даю вам слово, и половина из вас никогда больше не поднимется.

И все-таки один из оставшихся стоять на ногах решился – подошел сбоку и чуть сзади. Взлетел вверх топор. Гостемил ударил парня наотмашь тыльной стороной левой руки и чуть отодвинулся. Парень потерял равновесие, и Гостемил, поймав его за плечо, пинком вогнал его в стену с такой силой, что слышно было, как щелкают хрящи и ломаются кости. Парень бесформенной массой осел на пол.