Чтение онлайн

– Ляшко не хамил … Хелье!

– Значит, действительно Ляшко. Я так и подумал.

– С чего ты взял?

– Владимир этого сделать не мог, сын ваш обожает Гостемила. Если бы это сделал Жискар, он не посмел бы придти ко мне в дом.

– Жискар? Пришел к тебе?

– Чтобы навестить Гостемила, да, пришел … Не могу ж я всерьез предположить, что твой муж лично оскорбил моего друга. Это было бы недостойно твоего мужа, не так ли, княгиня. Я не знаю, что сказал Гостемилу Ляшко … что твой муж позволил ему сказать. Гостемил ранен, ему нужен покой, но у него есть друг, а это я, и я бы с превеликим хвоеволием вызвал бы Ляшко на поединок, если бы не подлое его происхождение. Вызывают равных.

– Хелье! Не дури!

– Гостемил – человек, начисто лишенный тщеславия, и он вовсе не обижен, что биричи, и вечевые, и княжьи, восхваляя так называемое освобождение Киева, даже не упоминают его имени. Как не упоминают и других – Иллариона, например. Или дочь Гостемила. Или холопа его.

– Илларион…

– Что Илларион? Носы утирал вам всем. Про себя я не говорю…

– Хелье!

– Что?

– Князь не знает, что ты был тогда в городе. Я … я…

– Договаривай.

– Я забыла ему сказать. Нужно сказать.

– Нет, не нужно. Пожалуйста, не говори. – Хелье распрямился и посмотрел на княгиню спокойным, полным превосходства, взглядом. – Даже не думай.

– Я не знаю, каким именно образом ты участвовал в действиях…

– Никаким.

– Ляшко…

– Не бойся за Ляшко. В отличие от некоторых монархов я не позволяю личной неприязни влиять на решения, затрагивающие мою честь. Ляшко будет жить и здравствовать. Ну его к лешему. А Свистуна нужно отпустить. Это главное.

– Мы не можем этого сделать.

– Мы?

– Ты разве забыл, Хелье?

– Почти. Про меня забывают иногда, и я тоже иногда забываю. И даже не знаю, что нужно сделать для того, чтобы женщина, с которой я знаком с детства, говорила бы со мной откровенно, а не напускала на себя официальный вид. Что я должен сделать, а, Ингегерд? Спасти тебя от разбойников? Принять у тебя роды? Вызволить из беды твою малолетнюю дочь? Э, позволь! Смутно припоминаю, что я, вроде бы, все это произвел! Было это, правда, давно. Вот я и говорю – многое забывается. И на хвест, учрежденный в честь победы над врагом, которой без Гостемила могло бы и не быть, Гостемила даже не приглашают. А всего-то четыре дня прошло.

– Хелье, ты несправедлив к моему мужу. И нарушаешь этикет.

– Этикет?

– Как Гостемил.

– Гостемил нарушил этикет!

– Гостемил явился в терем без приглашения, ввалился в столовую, и разговаривал с моим мужем таким тоном, будто он должник его.

– Разве это не так?

Ингегерд вздохнула.

– Дикие времена кончились, Хелье, – серьезно сказала она. – Держава процветает потому, что князь сегодня больше, чем просто военачальник, удерживающий территории силой. Князь – избранник Божий, и князю Бог дает мудрость, дабы правил он страной, как подобает избраннику. Князя сегодня не только боятся, но и любят. И не только воины, но и простые смерды, и годсейгаре.

– Я ужасно всему этому рад. Ты продолжай, у тебя хорошо получается ораторствовать. Ты, Ингегерд, прирожденный оратор.

– Гостемил публично посягнул на уважение, на…

Он скептически смотрел на нее. Нет, он никогда ничего не поймет, подумала она. Как был мальчишка, так и остался. Надо попытаться.

– Хелье, выслушай меня.

– Нужно ли?

– Да. Князь не тщеславен. Просто каждый день … понимаешь? … каждый день он трудится на благо державы. Не закатывай глаза, а слушай. Люди не замечают больших дел, люди склонны замечать только яркие, но кратковременные вспышки. Все слышали о Крещении, а оно заняло два дня. Все знают о невинно погибшем Глебе, который не успел ничего сделать, ни хорошего, ни плохого, ибо был очень молод. Знают о походе Добрыни на Новгород. О походе Ляшко в Полонию. О походе твоего тезки на Византию. И вот теперь – о том, как Гостемил спас Киев. А ведь сперва нужно было создать такой Киев, который стоило бы спасать. Ведь Киев – это также и Новгород, и Псков, и Чернигов, и Хоммель, и Житомир. В каждом городе церкви, монастыри, школы. В каждом городе – Русское Судопроизводство. Проложены хувудваги, скачут гонцы с вестями. В городах архивы, летописи, в которых записывается все, что происходит. И сегодня никого не удивляет, что Новгород – такая же Русь, как Киев. И все это благодаря одному человеку, моему мужу. Говорю тебе – он не тщеславен. Но чтобы все это сберечь и преумножить, люди должны знать, кто это сделал. Понимаешь?

– Да. Гостемил отвлек народ от поклонения великому цесарю Ярославу. Нужно было указать Гостемилу его место. Что и было сделано.

Да, он никогда не поймет, подумала Ингегерд. Он хороший, неглупый, но он никогда не поймет.

– А завтра?

– Что завтра?

– Завтра муж твой примет меня?

– Завтра у него много дел, Хелье.

Хелье даже слегка побледнел от такой бестактности.

– Что ж, передай мужу … что-нибудь светлое … от меня … – сказал он. – Пусть он трудится на процветание и прокладку хувудвагов.

– Хелье, подожди … Постой!

Поклонившись княгине, Хелье вышел из занималовки.

Заберу Орвокки, подумал он, и уедем мы с нею к Гостемилу в Муром. А то и в Корсунь, там тепло. Где Ляшко? Лучше бы ему не попадаться у меня на пути. Вот и выход из терема, вот и ворота детинца. Ляшко не повстречался. Повезло ему.

Он решил идти в крог, где его ждал Жискар, не прямым путем, а в обход – ему следовало успокоиться. Дом Ламеха на Улице Радения привлек его внимание. Купить, что ли, браслет какой-нибудь, подарить Орвокки? Смешная она … Наверное, обрадуется браслету, будет глазами хлопать, хлоп-хлоп. Ламех наверняка обдерет меня, после нашествия цены подскочили, ну да ладно. Женщин следует баловать. Женщины ответственны за сохранность мироздания. Их не прошибешь. Даже если женщина проявляет интерес к политике, например, и озаботилась вдруг монастырями, школами, и Русским Судопроизводством, то, к примеру, говорит она об этом, говорит, и вдруг замечает какое-нибудь платье на торге, и восхищается, и при этом тон ее становится совершенно искренний – ай, как красиво! И это правильно. Справедливого судопроизводства не было никогда в истории, ничего не меняется, а вот платья иногда бывают милые, смотреть на женщину в красивом платье приятно. Ублажим нашу чудь, купим ей что-нибудь, какое-нибудь украшение.

Он зашел в лавку и некоторое время раздумывал, выбирая, и наконец выбрал браслет, после чего долго торговался с Ламехом. Из всех камней на свете самому Хелье больше всего нравился теперь янтарь. Выйдя из лавки, он прошел до конца улицы, свернул в проулок, и засомневался – другой браслет, тоже янтарный, приглянулся ему не меньше купленного. Ничего плохого – куплю второй тоже. Пусть у нее будут два янтарных браслета.

Он снова дошел до угла и уже повернул было на Улицу Радения, как вдруг увидел входящего в лавку человека, чьи походка и осанка показались ему знакомыми. Хелье остановился и стал рыться в памяти. Где он видел его раньше? Не в Киеве. Не в Полонии. Не … Ого. Да это же Мишель, незадачливый парижский вор. Вездесущий Мишель! Хелье прислонился к забору. Мишель в ювелирной лавке. Либо готовит ограбление, либо действительно что-то покупает. Мишель в богатой одежде. Мишель в сленгкаппе, напоминающей корзно. Странно.

Неожиданно из лавки выскочила полуодетая женщина и побежала по улице, придерживая край рубахи. За ней с ручкой от метлы вылетела толстая жена Ламеха и, крича неразборчиво, устремилась в погоню. Хелье заступил за дерево, растущее возле забора, и они пробежали мимо, не заметив его. Через некоторое время из лавки спокойно вышел Мишель, неся в руке ящик, похожий на те, в каких плотники носят инструменты. Хелье подождал, пока Мишель дойдет до угла и повернет, и быстро двинулся вслед.

Очевидно уверенный, что за ним не следят, Мишель проследовал вниз по спуску не ускоряя шага и через четыре квартала зашел в крог. Хелье выждал время и тоже зашел в крог. Мишеля нигде не было видно – значит, он снимает здесь комнату. И это скорее всего не мое дело, подумал Хелье

Выйдя из крога, он еще немного побродил по улицам, и отправился на встречу с Жискаром.

***

Прочтя послание Харальда («Обстоятельства в детинце изменились, прошу тебя срочно придти ко мне…»), Саул заподозрил подвох и взял с собой кинжал. Если Харальд приглашает к себе, значит, у него там кто-то из детинца. Может, Элисабет отлучилась куда-то, вернется через две недели? Но тогда Харальд пришел бы к Саулу, а не вызывал бы Саула. Впрочем, возможно, кто-то высокопоставленный из детинца находится у Харальда, и этому высокопоставленному – не к лицу посещать ювелирные лавки самому? Так или иначе, почерк был явно Харальда – совпадал с почерком в расписке, которую Харальд написал в его, Саула, присутствии. Писано на константинопольской парче.