Полукровка
Шрифт:
Палкан приподнялся и собрался двинуться к ферме.
«Что это, что за писк снова?»
Он вновь замер и прижался к земле. Хорёк всё продолжал упираться и показался из норы почти наполовину. Сдавленные писки исходили явно не от него, это стало очевидным. Тот, кто скрывался в норе, в истошном надрыве скулил, как мог, и по напряжённым движениям хорька было понятно, что тот, скрытый в норе, вовсе не желает её покидать. И ещё тот, скуливший, похоже захлёбывался собственной кровью, потому что его писк изредка прерывался хлюпаньем, когда он, явно безуспешно, пытался вдохнуть хоть немного воздуха, чтобы пополнить покидающие его силы. Наконец хорёк полностью показался из норы и мгновенно повернул голову в сторону Палкана. Их взгляды встретились, они скрестились, как зенитные прожекторы в ночном небе, один против другого. Хищники всего секунду смотрели друг на друга, оба этих взгляда были так похожи. Зверь смотрел на зверя, охотник на охотника, убийца на убийцу, пожиратель на пожирателя. Представьте, всего одна секунда и полное понимание.
«Так ты на охоте, дружище».
«Да, сейчас всё закончу».
«Что, нелёгкая у тебя схватка?»
«Ну, не так чтобы».
«Ничего, у тебя всё получится, желаю удачи, охоться дальше, я пошёл».
Через эту секунду хорёк отвёл взгляд от Палкана, но его жертва, воспользовавшись передышкой, вновь скользнула вглубь норы, и хорёк, совершив мастерски проворный нырок, снова захватил её жестокой хваткой. Опять в норе раздался истошный визг. Нападавший, упираясь всеми четырьмя когтистыми лапами, вытаскивал из земляной норки её бывшего хозяина — окровавленного и измученного суслика. Тот под конец почти задохнулся и прекратил всякое сопротивление. Хорёк, ухватив его своими острыми зубами за нос и подбородок одновременно, челюстями сдавил жертве рот, не давая возможности применить для самообороны грозное оружие, эти длинные и острые, как четыре бритвы, зубы суслика. Приём хорьку удался на славу, суслик был повержен.
В дикой степи много такого, что кажется неоправданной жестокостью. Но это их жизнь, хорошая или плохая, но жизнь. Таким способом хитрый и беспощадный хорёк приобрёл себе просторную и тёплую нору. Сам он копать себе жильё не обучен, не приспособлен, а вот теперь оказался при квартире, прямо как «чёрный риелтор» в наше время. Вскоре в неё переселится вся его семья с многочисленным потомством и заживут…
Победитель, швырнув поверженную жертву у входа в отвоёванное жилище, вновь посмотрел на Палкана. Пристальный взгляд маленьких, но резвых глаз задержался более, чем в предыдущий раз. Никакой настороженности в нём не было, а ведь когда боец был занят трудной работой, Палкан, при желании, вполне мог его прикончить — и делу конец. Хорёк, как истинный убийца, реально соизмерял способности находящегося рядом с ним великана и по достоинству оценил благородный поступок незнакомого джентльмена. Его взгляд был твёрд и спокоен, в нём читалось буквально следующее: «Спасибо, друг, ты порядочный парень, я тебя уважаю. Как ты не ввязался в драку, мне не понять. Я бы так не смог поступить. Но всё равно я тебе благодарен, и моя добыча теперь твоя, забирай. Сусёл вполне упитанный и тебе понравится».
При этом хорёк шустро развернулся, резво сиганул в сторону норы и исчез в тёмном отверстии своего нового жилища.
«Ни фига себе награда… — подумал Палкан. — Нужен мне твой суслик, без него хватает еды, тем более что от него вонючим хорьком за версту несёт. Сам его лопай».
Хорьку было уже всё равно, что думает о нём Палкан. Он был полностью поглощён новыми заботами и находился в глубине завоёванных в скоротечном бою апартаментов. Палкан ещё не успел покинуть место кровавого побоища, как вдруг очнулся суслик. Он был весьма жалок. На него страшно было смотреть. Покусанная мордочка, превратившаяся в месиво, всё ещё кровила. Дышать ему, бедному, было непросто, никаких сил не осталось в истерзанном теле, что там дышать, у него и житьто сил не было, на чём держался — не понять. Слегка поскуливая и хлюпая при вдохе, он приподнялся на своих коротких лапках и стал всматриваться в окружающую действительность. Его мутный взгляд почти ничего не различал. Засыхающие на веках сгустки крови не позволяли ему полноценно открыть глаза. Сбившееся дыхание и жалкие остатки внутренней энергии не позволяли правильно оценивать отрывистые картинки увиденного. Заметив перед собой сидящего пса, суслик даже не испугался, на испуг у него тоже не хватало сил. Повинуясь велениям инстинкта, скорее чувством, ощутив смотрящие на него глаза, он медленно пополз в сторону норы, чтобы спрятаться в ней от неизвестного ему устрашающего взгляда.
«Глупый суслик, разве можно себя так вести. Ты не понял, что остался бездомным? Ведь в норе ждёт смерть. Там хорёк, и он тебя обязательно придушит. А мне ты совершенно не нужен, ползи куда хочешь, я лежачего не трогаю. Я… лежачего… не трогаю??? — неожиданно для самого себя мысленно повторил Палкан эту фразу, и от этого его мерзко покоробило. — А может, и я такой же наглый и безжалостный, как этот хорёк? Я у Тумана не нору, а целую улицу отнял. Может, я зря его прогнал, может быть, после взбучки он присмирел бы и изменился? Чтото я, кажется, неправильно сделал, в чёмто я ошибся. Я его, как суслика, сделал бездомным, зачем? Как плохо настоящему псу без дома, а ещё хуже без хозяина. Что теперь с этим Туманом, где он, чем питается, где живёт? Кто теперь его по холке потреплет? Жалко его, негодяя, он ведь тоже собака, за что я его так ненавидел? Если встречу его, всё прощу, пусть возвращается и живёт себе в своей конуре, зачем нам зверьми друг для друга быть, пора заканчивать войну. Всё решено, баста!»
Так зачастую случается с теми, кто, хитро изловчившись, сумеет взглянуть на свои поступки со стороны, тем более что последствия Тумановых гадостей со временем утратили актуальность и память о них постепенно стиралась. За такое короткое время для собак это вполне возможно. И вот почему. Почти для каждого из нас можно заранее предсказать, что с ним станется в будущем. Мы все по устоявшейся привычке одинаково считаем вехи нашей жизни.
Поначалу мы торопим своё детство, после блаженно наслаждаемся своей юностью, затем с упоением трудимся, развлекаемся, грешим в молодости. И вот наступает зрелость. Теперь нам становится ясно, что время летит с бешеной скоростью, его течение неумолимо и оно всё ещё ускоряется, быстрее и быстрее, а ещё то, что остановить его невозможно. В этом возрасте мы обычно жалеем, что торопили своё детство, лучше бы оно длилось и длилось. Нам становится жалко времени в юности, растраченного попусту, и мы никогда с ним не поступили бы так же расточительно во второй раз. Иногда за сказанные ранее слова или подленькое молчание становится стыдно, да так стыдно, что судороги по лицу. Кому не известно такое состояние? Думаю, что каждый хоть раз переживал чтонибудь подобное. Плохо ли, хорошо ли, но переживал. Однако может оказаться, что эти переживания ещё впереди. Лишь в старости неожиданно посетившая нас долгожданная мудрость расшифрует нам замысловатый код времени, в котором протекает непознанная штучка — жизнь. Именно мудрость растолкует нам, в чём тут дело, она объяснит, почему время для нас так непостоянно, каким это таким образом всё вокруг нас слишком хитро закручено и заколдовано. Кому интересно познать эту простейшую науку, доживите до старости, и знания станут вашими сами собой. Это произойдёт с каждым.
Как, к примеру, можно очень просто понять ситуацию, когда память о Тумановых пакостях для Палкана постепенно стиралась. В животном мире время жизни протекает совсем иначе, чем у нас, у людей. Полный жизненный цикл любого организма может длиться от нескольких суток до нескольких десятков или даже сотен лет. В этот срок целиком помещаются все наши жизненные периоды. Мы, конечно же, не сможем спросить у стрекозы, как она пережила свою молодость. Например, какая неделя её жизни запомнилась ей больше других недель, как она себя чувствовала в зрелом возрасте и какие ощущения её посещали в старости. Смешные рассуждения, но у них есть свой резон.
У собак жизнь длится десять лет. Значит, в десять раз короче нашей жизни, причём все необходимые жизненные циклы в ней присутствуют. Расчёты можно уточнять, но не в этом дело, а в том, что для человека пройдёт один месяц, а для собаки — десять месяцев её собачьей жизни. Неважно, что луна за этот период времени на небосводе показалась только тридцать раз, собака стала старше или старее на десять собачьих месяцев. Но не станем измерять время в «попугаях», а просто поймём, что для Палкана со времени «Тумановой войны» прошло много времени, и былые обиды стали забываться, боевые шрамы зарубцевались, проб лемы напряжённого соседства потеряли актуальность. Вот наш Палкан и разнюнился, как кисейная барышня.
4
В этот раз к ферме он пришёл полон нелепых и тягостных раздумий. Время утреннее, но жаркий летний полдень в предгорье нередко начинался именно в эту пору. Палкан улёгся в привычную тень под эстакаду и задремал. Утро для него сегодня началось рановато, и сон, как нельзя кстати, поглотил растревоженный разум почти мгновенно. Во сне Палкан сам себе задавал вопросы и сам же на них отвечал: «Зачем я сюда припёрся? Не знаю. Что мне здесь сегодня делать? Не знаю. Кому я здесь нужен? Не знаю. Может быть, вернуться домой? Не знаю».
Ну и денёк для него выдался, не позавидуешь. Бедняга совсем потерялся. Если бы сейчас вдруг у него выросла хотя бы одна рука и он сумел держать в ней хлыст, то ему бы от самого себя не поздоровилось, высек бы этого самого себя, как сидорову козу. Разбудил его неожиданно прозвучавший знакомый голос:
— Палкаха, пацан, ты как здесь очутился? Пришёл нас навестить? Молодца! Так держать. А мы с твоим хозяином сегодня секретную операцию затеяли. Что, зачем я тебе это рассказываю? Так ты же никому не проболтаешься. Верно я говорю? На, пожуй курятинки, сегодняшняя. Маманя моя для меня запекала, но мне для тебя не жалко, жуй.
Колька побыстрому закатил свой ТопТоп на эстакаду и собрался отправиться на боевой пост к ветровому окну на чердаке фермы. Он загодя затащил туда старую кушетку, причём обставил всё с такой секретностью, что даже начальник тайного мероприятия Николай ни о чём не догадывался. Кушетка была смонтирована им на наблюдательном посту со знанием дела. Будущий караульный установил её с лёгким наклоном к настилу чердака под углом к окну и, лёжа на ней, собирался проследить за воромневидимкой. Задача была нелёгкая — засечь невидимку и обязательно его разоблачить. Ведь обстановка, как ему казалось, к этому располагала.