Чтение онлайн

– Да, был грех классе в пятом, – улыбнулась Лена. – А что, заметно?

– Заметно! – не улыбнулся Подобедов.

Лена под его взглядом несколько сникла.

Вот пока, собственно, и все происшествие – назовем его их мимолетным знакомством без всякого намека на продолжение.

Но оно (продолжение) все же стряслось.

Когда я скрывался в костромских лесах от неотступной депрессии, Лена пыталась искать меня в местах более знакомых, московских – и в своих тщетных поисках набрела на студию Подобедова.

Поскольку исчез я внезапно и никому ничего не сказав, Дима не смог просветить ее по данному вопросу. Но при этом самым непостижимым образом как-то умудрился ее соблазнить.

И трахнул прямо в своем маленьком закутке-кабинете.

Вернувшись к мирной жизни, я восстановил отношения и с Леной, и с Димой.

Дима немного смущенно поинтересовался у меня, не имел ли я виды на Лену.

Я ответил, что мы просто дружим.

Подобедов облегченно вздохнул: тогда, мол, он предо мною чист – и сознался, что трахнул.

От Лены я этого телодвижения, прямо скажем, не ожидал, и вольноневольно отпечаток на мое к ней отношение сие происшествие оставило.

Ленка же искренне верила, что я ничего об этом не знаю, только как-то поинтересовалась о Подобедове: как, мол, он там, все там же? И все тот же?

Я ответил, что он еще и кооперацией занялся. В духе времени.

– Не связывай себя с этим человеком. Он, если ему будет надо, пойдет по головам, – убежденно сказала Ленка.

Это меня также озадачило. Просто циркач какой-то получается, а не Дима: и самбу с румбой он танцует, и девушек походя трахает, да еще и ходит по головам, если надо.

Ну да ладно. На мою голову он не пытался наступить.

Я продолжал изредка с ним видеться. Даже ночевал у него пару раз – на кухне, на раскладушке.

Но начинающий кооператор Дмитрий Подобедов все чаще оказывался занят: то какие-то левые детали ему на заводе токарь точит в рабочее время за приличные бабки, то еще какими-то махинациями.

А когда он все же вырвался из своего капиталистического угара, предложил мне скрасить досуг посещением тупейшей штатовской кинокомедии «Полицейская академия».

Я был крупно разочарован. И больше Диме не звонил.

Позвонил только после обвала 1991-го, когда цены выросли сразу чуть ли не в сто раз. Обратился за помощью – Дима, кажется, разворачивал какое-то издательское дело. И, не моргнув глазом, предложил мне место корректора с окладом в полтора кило колбасы…

Была у Димки Подобедова одна глобальная идея: прежде чем садиться писать что-то существенное (ну, типа «Войны и мира»), надо сначала заиметь место, где это было бы комфортно писать (ну, грубо говоря, Ясную Поляну). То есть он выводил некую логическую зависимость качества произведений, скажем, Толстого Льва от наличия у Льва Ясной Поляны.

Ясный перец, у нас у всех Ясной Поляны не было.

– Так заработайте! – невозмутимо вещал Подобедов.

И принялся активно воплощать эту установку в жизнь.

Потом увлекся… очевидно, срубил кучу бабок… стал устраивать международные конкурсы бальных танцев…

И когда я ему в очередной раз позвонил, его мама ответила мне, что Дима здесь больше не живет.

– А где же он… живет? – растерянно спросил я, предполагая в том числе и самое худшее.

– В Америке, – спокойно ответила Димина мама, сказала как нечто само собой разумеющееся.

Разумеется, где Диме еще жить?

Итак, судя по всему, Ясную Поляну Подобедов-таки заимел.

Однако что-то не слыхать из этой Поляны восторженных реляций о произведении на свет заявленных шедевров. Я уж не говорю о «Войне и мире». Оттуда (из Подобедовской Поляны) вообще ничего не слыхать.

Возможно, Димка в своей модели чего-то все-таки… не рассчитал?

Как же катастрофически не хватает слов и как узки смысловые границы самого слова!

Недавно после прочтения одного из стихотворений замечательного современного русского поэта Андрея Ширяева, жившего в Эквадоре, вот этого стихотворения:

…я написала ему в личной переписке: «Андрей, мне кажется, что ты уехал так далеко для того, чтобы искать и создавать иную, не избитую, речь, которую возможно обрести, не соприкасаясь слишком близко с современной, часто примитивной, поэзией и, порождающим ее существованием?»

Он ответил мне: «Танюш, слова, сами по себе, несовершенны, пока на них говорят люди. И слишком мало каждое из слов в себя вмещает. У любого языка есть установленные им же пределы совершенства, максимум возможного. И когда понимаешь, что выйти за эти пределы не помогают никакие ухищрения – просто потому, что слова содержат меньше смыслов, чем тебе необходимо – становится тоскливо и почти физически больно. И хочется всё бросить. Было бы возможно строить стихи из молчания, я бы попробовал. У молчания неизмеримо больше значений».

Позднее, в теме наших рассуждений, я написала три стихотворения, которыми поделилась с Андреем:

А чуть позже это: