Чтение онлайн

— Что правда, то правда, — усмехнулся Возень. — Имя мое для тебя незнакомо… Как бы тебе объяснить…

— Говори, как есть, — буркнул Перун.

— И то верно, — согласился бог торговли. — Я, Сергей Данилович, честно говоря, не местный, и Вознем меня только здесь величают. Вам-то я скорее известен, как Гермес.

— Так это ж греческий бог, — удивился Бубенцов.

— Не греческий, — поморщился Возень-Гермес. — Родом я из Малой Азии. Потом уж с греками работать согласился. Они мне функции расширили, ну, храмы там, то се…

— А ты и соблазнился, — укоризненно покачал головой Велес.

— Не соблазнился, а поступил в соответствии с требованиями времени, возразил Возень. — Думаете, легко себе на плечи лишний груз взваливать? А ничего не попишешь, тяни из последних сил — не то забудут. Торговлю я вообще с римлянами осваивал, а до них драхму с оболом путал.

— Так вам сейчас благодать, — не выдержав, встрял Серега. — Вам, то есть Меркурию, нынче чуть ли не весь мир поклоняется.

— Мамоне он поклоняется, а не мне, — скривился Возень. — У вас вся торговля только на бумаге живет, а в иных государствах такое жулье, что лучше и не соваться. Не посмотрят бог ты или лох — в два счета вокруг пальца обведут. Только и хватает сил да таланта, чтобы родственников прокормить. Они ведь как дети малые. Ветер могут поднять, пожар утворить, землетряс устроить, а вот на жизнь заработать — умишка… — Возень покосился на насупившегося Перуна и закашлялся. — Гм-гм… В общем, я этим занимаюсь, по моей это части. Вот, ларьков пооткрывал, зарабатываем на хлеб насущный. Правда, перестройка ваша того и гляди в перестрелку перейдет, но все едино легче жить стало, вольготнее.

— Ага, — кивнул Серега. — Хош — бомжуй, хош — воруй, хош — на все плюй. Прям как в стихотворении:

Я демократию люблю.

За что? Пожалуй, сам не знаю.

Но добрым словом поминаю

Что день тебя… и мать твою.

— Здорово! — крякнул Ярила. — Твои что ли, малец, стихи?

— Угу.

— Нет, ты не прав, — сказал Возень. — Многое нынче изменилось. Свобода — вещь хорошая.

— Это точно, — вздохнул Бубенцов. — Свободны мы, как сморчок в полете. Вы — боги, а, стало быть, начальства над вами нету. А у меня и начцеха, и начальник смены, и технолог, и главный инженер, и директор. И все в унисон твердят: "Не нравится — пиши заявление". Нет, раньше правды не было, а теперь и вовсе.

— Ладно, не горюй, — улыбнулся Возень, — больше тебе не придется на хозяев спину гнуть. Мы тебе, знаешь, какой гонорарчик отвалим! На всю жизнь хватит и тебе и родне твоей до седьмого колена. Ты только дело сделай…

— И все-таки я не понял, каким вы образом в славяне-то попали? перебил Возня Серега.

Не хотелось ему почему-то говорить о загадочном этом деле. Вот и старался оттянуть решающую минуту. Впрочем, богам это, пожалуй, даже нравилось. Во всяком случае во взглядах, коими обменялись Даждьбог с Радогощем, читалось явное одобрение. Серьезный, мол, парень, обстоятельно ко всему подходит, не елозит и вперед не заскакивает.

— Так ведь скучно, — пожаловался Возень. — Я из всех богов всегда самым непоседливым был. Одному весточку передашь, другому подсобишь чем. А теперь? К торговле и приближаться боюсь — воровать не приучен, а к серьезному делу меня без диплома и диссертации не допускают. Души на тот свет давно другие препровождают. Вот и сподобился. Здесь я хоть нужен…

— Но почему именно сюда, к славянам? — продолжал упорствовать Бубенцов.

— А куда еще? — развел руками Возень. — Родня моя греко-римская из галерей, театров да синематографов не вылазит. Всё спорят, кого из них лучше изваяли, нарисовали или сыграли. Геракл совсем одурел — сутки напролет смотрит спортивные программы и орет так, что Олимп качается. Болельщик, одно слово. Был я у него недавно, так поверишь, перепугался. Оброс так, что при виде его немейский лев с перепугу когти отбросил бы. М-да… Египетскую родню я никогда не понимал. Сидят в своих пирамидах или усыпальницах, как мумии, и в ус не дуют. В Индии пока неплохо, жизнь чувствуется. Однако и там своя проблема. Население растет, как на дрожжах, боги не справляются, штаты распухают. Каждый день перестановки, разжалования, повышения — голова кругом идет. Еще восточнее — свой, как сегодня говорят, менталитет. Так сразу их и не поймешь. Месяц я там прогостил, сидел рядом с Буддой, как малахольный, пуп свой рассматривал. Да так ничего нового и не высмотрел. Да и что можно в пупке своем углядеть? Слава Хроносу, хоть здесь себя снова обрел. Еще вопросы есть?

— Нет, — вздохнул Серега.

— Тогда перейдем к делу.

— Давайте, — без особого восторга согласился Бубенцов.

— Не выйдет, — неожиданно подал голос Боюн, притулившийся уже у двери, — Опять сюда кто-то прется.

— Да чтоб им пусто было! — выругался Велес. — Придется к нам перебираться, иначе спокойно потолковать не дадут. Не общежитие, а какой-то проходной двор.

— В Гиблый бор? — понимающе осведомился Возень.

— Куда же еще?

— И то верно, — согласился Даждьбог. — Отправляйтесь домой, а мы с Боюном задержимся малость, отучим наглецов в чужие палаты ломиться.

— Только не переусердствуйте, — сказал Возень.

— Угу, — кивнул Бог Солнца. — Папашу не забудьте, — обратился он к тяжело поднимающемуся Перуну.

Может быть, и завершилась бы эта необычная встреча прямо в комнатушке "пропойского" общежития мирно да благостно, не существуй тети Сони. Но вахтерша все видела, а что не видела, то слышала, а что не слышала, то додумала. И когда санитары увели под белы рученьки товарища Дзержин… то бишь, Спотыкайло, она метнулась в кабинет коменданта общежития.

Петр Петрович Петров был человеком пожилым и нервическим. Он воевал малость в Великую Отечественную, правда, призван был лишь в конце войны по причине молодости и потому в боях не участвовал и медалей да орденов заслужить не успел. Зато после победы над фашистами, Петя решил связать свою судьбу с армией, но на пенсию вышел всего лишь в чине капитана. Дальше, как водится, школа, где он преподавал юным оболтусам курс начальной военной подготовки, а когда и от этой работы его отстранили по причине полного отсутствия педагогической культуры, Петр Петрович нашел себе теплое местечко коменданта в "пропойском" общежитии благодаря помощи друзей-однополчан, которые, в отличие от отставного капитана, поняли, что карьеру можно и нужно делать, но только не в армии, где все заканчивается обычной офицерской пенсией и хроническим геморроем.

За свою долгую жизнь Петр Петрович так и не обзавелся семьей. Что тому причиной — неведомо. Но скорее всего, дело было во внешности.

Мужчине повышенной волосатости, с лопоухими до невозможности ушами, кривыми с гнильцой зубами, торчащими из-под заячьей губы да еще и носом, свернутым набок до такой степени, что казалось по нему проехался гусеницами тяжелый танк немецко-фашистских оккупантов, найти спутницу жизни не так-то и просто. Кроме того, Петров имел фигуру кряжистую, сутулую, а руки у него были столь длинны, что не нагибаясь, он мог почесать себе коленку.

В общем, завидев Петра Петровича в парадном военном мундире, все мало-мальски знающие отечественную историю, тут же вспоминали бессмертную фразу, сказанную императором Павлом Первым в адрес будущего генерал-фельдмаршала и полного Георгиевского кавалера Иоганна Карла Фридриха Антона Дибича-Забалканского: "Сего безобразного карлу из гвардии немедля уволить за физиогномию, наводящую уныние на всю армию". К счастью для Петра Петровича, во времена неуравновешенного императора служить ему не довелось.

Существует еще, конечно, женская точка зрения на мужскую красоту. В соответствии с ней мужчина должен быть чуточку красивее обезьяны. Но, увы… Право слово, любая из самых отъявленных обезьян победила бы в конкурсе красоты, где ее оппонентом выступал бы Петр Петрович Петров.

Впрочем, бог с ней, с внешностью коменданта. Главное, чтобы с душой был человек. Вот из-за своих душевных качеств и попал Петр Петрович в тот злополучный для многих, вполне счастливых до этого людей, вечер в переплет.