Чтение онлайн

В дверь постучали — коротко, робко. Даже не дожидаясь ответа, Волин рявкнул:

— Войдите!

В кабинет заглянул Степан Георгиевич — его основной зам, высокий худощавый мужчина с вечным выражением лёгкой тревоги на лице. В руках он держал папку с бумагами.

— Александр Сергеевич, доброе утро. Я тут принёс новые резюме на помощника. Может, посмотрите?

Волин даже не обернулся.

— Сколько их?

— Двадцать три, — Петров зашуршал бумагами. — Десять девушек, остальные мужчины. Есть несколько интересных кандидатов, один даже с опытом работы в…

— И сколько из них придут на собеседование, если узнают, что работать придётся со мной? — перебил Волин.

Петров замолчал. Он знал правду. За последние полгода через кастинг прошло больше сотни человек. Никто не задерживался. Кого-то Волин увольнял сам, кто-то уходил после первой же недели, не выдержав темпа и жёстких требований. Помощница нужна была как воздух — текучка замучила, секретариат разрывался, документы тонули в хаосе. Но найти человека, который сможет работать с ним, оказалось практически невозможно.

— Вы же знаете, Александр Сергеевич, — осторожно начал Петров, — у вас репутация… специфическая. Люди боятся. Особенно те, кто поопытнее. Они наслышаны.

— О том, что я монстр? — Волин усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Пусть боятся. Мне нужен работник, а не размазня. А эти… — он кивнул на папку, — эти придут, девицы будут строить глазки, а те, что видят себя профессионалами, через неделю сбегут с истерикой.

Петров вздохнул. Он работал с Волиным пятнадцать лет и давно привык к его характеру. Знал, что за ледяной маской скрывается человек, который просто не умеет доверять. Слишком много раз обжигался — на партнёрах, на женщинах, на тех, кому верил.

— Может, всё-таки посмотрите? — робко предложил он. — Вдруг повезёт?

— Ладно, — Волин махнул рукой. — Оставь. Посмотрю после обеда. А сейчас… сейчас мне нужен кофе. И сигарета.

Он вышел из кабинета, даже не взглянув на бумаги.

Лифт нёс его вниз, в холл. Волин смотрел на своё отражение в зеркальных стенах — высокий, широкоплечий, идеально выбритый, в дорогом костюме и пальто. Со стороны — образец успеха. Только глаза выдавали: холодные, усталые, пустые. Иногда ему казалось, что он разучился чувствовать. Или просто забыл, как это делается.

Он вспомнил свою бурную молодость — те годы, когда после смерти отца он чуть не слетел с катушек. С тех пор прошло семнадцать лет, а привычка курить осталась. Дурная привычка, от которой он не мог избавиться. Иногда ему казалось, что сигарета — единственное, что осталось от того прежнего, живого Саши Волина.

Холл встретил его привычной суетой. Охрана, ресепшен, люди с пропусками, спешащие по делам. Он прошёл к кофейне, взял двойной эспрессо, потому что его зам варил абсолютно отвратительнейший кофе, вышел на улицу под навес — перекурить.

Моросил дождь. Ноябрьское утро было серым и промозглым, как настроение. Волин закурил, глубоко затянулся, закрыл глаза на секунду. Кофе обжигал горло, никотин делал своё дело — в голове немного прояснилось.

— Александр Сергеевич! — раздался голос сзади.

Волин обернулся. Петров, запыхавшийся, с папкой под мышкой, выскочил следом.

— Вы простите, я не договорил. Там ещё один момент по вчерашним переговорам… — он замялся, видя, что Волин не в настроении.

— Что ещё?

— Ну… поставщики просят отсрочку платежа. Говорят, проблемы с логистикой. Но я думаю, они просто тянут время.

— Пусть тянут, — Волин выпустил дым в серое небо. — Скажи им: если до пятницы не оплатят, расторгаем договор. Найду других.

Петров кивнул, записывая в блокнот. Потом, помявшись, добавил:

— Александр Сергеевич, я насчёт кастинга… Может, упростим требования? Ну, хотя бы временно. Возьмём кого-то попроще, чтобы хоть документы разобрать. А потом уже…

— Петров, — перебил Волин, — ты когда-нибудь видел, чтобы я упрощал требования?

— Нет, но…

— Вот и не предлагай.

Он затянулся ещё раз, глядя куда-то в сторону проезжей части выбросил окурок в специальную урну. Машины, люди, суета. Вернувшись в холл, вдруг краем глаза заметил движение. Какая-то девушка зашла вслед за ним в стеклянные двери, споткнулась, упала, выронила сумку. Вещи рассыпались по мокрому полу холла — бумаги, складное зеркало, раскрывшееся от удара об пол, ещё какая-то мелочь.

Волин машинально скользнул по ней взглядом. Серая, незаметная, в дешёвой одежде. Очки, пучок, испуганный взгляд. Таких он видел сотни — офисный планктон, клерки, операторы, бухгалтеры. Те, кто никогда не поднимет глаз выше своего стола.

— …а ещё вчера звонили из банка, — продолжал Петров зудеть над ухом, — сказали, что по кредитной линии всё в порядке, можно продлить…

— Подожди, — вдруг перебил Волин.

Он смотрел на девушку, которая судорожно собирала вещи. Она стояла на коленях на грязном полу, очки съехали набок, волосы выбились из пучка. Вид был жалкий, беспомощный. И вдруг в голове Волина что-то щёлкнуло: она не из тех, кто придёт строить глазки. Одета как… ну... Очки, пучок, вся серая. Точно не охотница за деньгами. Если она вообще сможет работать — посажу в приёмную на неделю, хоьб зам передохнет. А если нет — выгоню и продолжу кастинг.

Он решительно направился к стеклянным дверям. Девушка всё ещё стояла на коленях, собирая разбросанные вещи. Волин подошёл, наклонился и поднял с пола маленькое зеркальце — оно лежало прямо у его ног, блестя на мокром асфальте.

— Ваше, — сказал он ледяным тоном и протянул ей.

Девушка подняла голову. И Волин на секунду замер.

У неё были большие серые глаза — испуганные, загнанные, но удивительно чистые. Без косметики, без фальши. Просто глаза человека, которому очень плохо. И в них не было ни тени кокетства, ни желания понравиться, ни той хищной искры, которую он привык видеть в женщинах, попадавшихся на его пути. Только страх и усталость.

— Спасибо, — выдохнула она, принимая зеркальце дрожащими руками.

Волин смотрел на неё сверху вниз. Мокрая одежда, растрёпанный пучок, тёмные пятна на брюках. Идиллия. Любая другая на её месте уже строил бы глазки, пыталась бы задержать его взгляд, улыбнуться. Эта просто смотрела испуганно и жалко.

Он вдруг вспомнил себя в девятнадцать. Тоже испуганного, потерянного, раздавленного смертью отца. Тоже стоящего на коленях перед жизнью, которая рухнула в одночасье. Правда, его тогда поднял дядя. А эту кто поднимет?