Чтение онлайн

— Нужно отнести это фото в гостиницу, — говорит она, протягивая руку к полароиду. — Думаю, ей будет приятно. Я бы точно обрадовалась.

Мой взгляд невольно скользит к её животу.

— А у тебя есть фотографии?

— Пару штук из больницы. Мама сделала, на случай, если я когда-нибудь захочу их сохранить. Они в коробке памяти Поппи — с её снимками УЗИ и урной.

Она кладёт фотографию мамы на ближайший деревянный столик и снова поворачивается к коробкам, продолжая поиск. Но я вижу — плечи поникли под тяжестью воспоминаний. Действую по инстинкту: обнимаю её сзади, прижимаю к себе, мои руки ложатся на её живот, пока я утыкаюсь носом в шею. От запаха её цитрусового шампуня в памяти не остаётся даже следа пыли. Я переполнен любовью к ней и к моей дочери — к обеим моим дочерям — так сильно, что трудно дышать.

Одна из её дрожащих рук ложится поверх моей и тянет её вверх, пока ладонь не оказывается у неё на груди. Нет, не просто на груди — на амулете, где она хранит нашу дочь.

— Мне нравится, что ты всё ещё носишь её с собой.

— Я буду носить её всегда.

Я целую её в шею, в челюсть, в висок — всюду, куда могу дотянуться, не отпуская ни на сантиметр.

— Говорят, со временем горе становится легче. Может, для кого-то и так. Но матери не положено хоронить своего ребёнка — и это та рана, что никогда по-настоящему не заживает.

Я опускаю подбородок ей на макушку и сжимаю сильнее.

Сколько было дней, когда я хотел позвонить деду, спросить совета — и каждый раз заново осознавал, что его нет. Что я больше не услышу его голоса. Это больно, и я тоскую по ребёнку, которого так и не узнал, но понимаю: всё это ничто по сравнению с тем, что чувствует Лео. И вдруг я безумно хочу избавить её от этой боли — и невыносимо знать, что не могу.

— Когда я потеряла её, — тихо говорит Лео, будто издалека, — мама прислала мне песню. Там пелось, как Бог забирает младенца и показывает ему, как началось время. Держит его на руках вместо матери. Но никто не смог бы позаботиться о моём ребёнке лучше, чем я. Даже Бог. Это ужасно звучит, но я так чувствую.

Слыша эту боль в её голосе, я чувствую, как во мне закипает желание всё исправить. Что угодно, лишь бы стало легче.

В голове отзывается голос деда: Ей не нужно, чтобы ты чинил. Ей нужно место, куда можно мягко упасть.

Я могу быть этим местом. Для обеих своих девочек.

— Это не ужасно, — шепчу я. — Сердиться — нормально. Я бы удивился, если бы ты не злилась. Я злюсь, и я ведь даже не тот, кто её носил.

Она поворачивается в моих руках и смотрит вверх — глаза такие широкие, такие честные, что сердце ломается.

— Как думаешь, она там? — сглатывает она. — В смысле, на небесах?

Я беру её лицо в ладони, не позволяя отвести взгляд. Хочу, чтобы она услышала каждое слово, чтобы впитала их в душу.

— Лео, может, нам с тобой рай и не светит — я ещё тот упрямец, а ты хранишь тайны, как сам дьявол. Но нашим девочкам… для них есть только свет и добро. Навсегда.

Она всхлипывает и смеётся сквозь слёзы. Я вытираю их.

— Спасибо, — говорит она, и это звучит как молитва. Как будто жизнь внезапно подарила крупицу сладости среди всей боли. И тут на её лице мелькает тень осознания. — Ты сказал наши девочки.

Сердце у меня спотыкается. Я ведь действительно сказал это, да?

Снимаю очки, провожу рукой по лицу. Не знаю, когда начал думать о Ниам как о нашей, а не моей. Может, только сейчас. Но слова уже вырвались наружу, и я не могу их взять обратно. Остаётся только надеяться, что она чувствует то же самое.

— Ты… ты не хочешь, чтобы я считал Ниам нашей?

Как только слова слетают с губ, лёгкие будто сдуваются. Я не могу вдохнуть, пока жду её ответа. Ведь это единственное, через что мы не сможем переступить. Если она не примет мою дочь — я не смогу иметь её. Паника сжимает горло. Неужели она не хочет Ниам? После всего…

— Конечно хочу, Каллум. Просто…

Я не даю ей закончить фразу — вдыхаю её слова, как глоток свежего воздуха.

Её губы двигаются неуверенно, но потом приоткрываются, и я тянусь, чтобы попробовать её вкус. Это смесь клубники и чего-то, что принадлежит только ей, и я бы хотел вкушать это на завтрак, обед и ужин всю жизнь — этот вкус, это облегчение, этот восторг.

— Каллум, — выдыхает она, отстраняясь, чтобы перевести дух.

Я открываю глаза. Щёки у неё пылают — от желания и, наверное, от остатков грусти. Когда я заправляю тёмную прядь ей за ухо, то замечаю, что и оно покраснело.

— Прости, — выдыхаю я. — Меня немного понесло. Просто я подумал, что ты расстроена из-за Ниам, а она — весь мой мир. Я бы не пережил, если бы… — Я осекся, не в силах договорить.

Лео проводит ладонью по моей щеке, возвращая меня в этот момент, к ней.

— Я люблю Ниам. Тебе не нужно об этом волноваться, ладно?

Я киваю, и она делает то же самое, удовлетворённо выдыхая.

Она чуть склоняет голову, изучая моё лицо.

— Знаешь, вчера вечером она спросила, оставлю ли я вас у себя.

Смех вырывается из меня, хотя в животе по-прежнему клубится тревога. — И что ты почувствовала?

— Честно? — спрашивает она, и я киваю. — Это было всё, чего я когда-либо хотела. Я не собираюсь заменять Ниам маму и никогда не смогла бы, но я… хочу быть в её жизни. Хочу быть кем-то для неё.

Это именно те слова, которые мне нужно было услышать. Последний кусочек пазла, чтобы отдать себя ей без остатка. После того как Кэтрин ушла, я думал, что останусь один навсегда — потому что не смогу доверить женщине любовь к своей дочери. Но я вижу это в глазах Лео. Даже при тусклом свете чердака её любовь к Ниам сияет. Она волнуется не потому, что ей мало дела, а потому, что заботится так сильно, что мысль потерять девочку её пугает.

— Значит, мы тоже можем тебя оставить? — спросил я, ухмыляясь, как идиот.

Она закусывает нижнюю губу.

— Вот как раз об этом я хотела с тобой поговорить.

Радость, державшая меня на плаву, тонет камнем в животе. Я отступаю и опираюсь на старый деревянный стол. Она обхватывает себя руками, будто пытаясь вернуть тепло, которое я только что отнял.

— Что такое?

Её взгляд не отрывается от моего лица, читая каждое движение. Мне кажется, она видит до самых глубин моей души.

— Когда я приехала, я ничего не планировала. Не знала, как надолго останусь. Просто купила билет и прилетела как турист. — Она делает паузу, потом добавляет: — У меня нет визы, как в прошлый раз.

Я качаю головой.

— И что это значит?

Она глубоко вдыхает — пыль, воспоминания, прошлое. Я удивляюсь, как она не задыхается всем этим.

— Это значит, что я могу остаться только на три месяца. Потом должна уехать и подать заявление на нужную визу, чтобы вернуться.

Я перевожу вес с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие. — Нельзя сделать это отсюда?