Чтение онлайн

Я действительно любила его и продолжаю любить. Я помню всё хорошее, исходивший от него запах табака, когда он брал меня на руки и качал на руках, когда я была ребёнком, открытки, которые он писал мне на праздники, и запах кожи, смазки и бензина, когда он катал меня на своём мотоцикле.

— Он научил меня быть бесстрашной и храброй, и не принимать ни от кого оскорблений. Но и моя мать тоже. Она тоже любила его, и теперь она рядом. — Я указываю на участок земли, чувствуя, как подступают слёзы, горячие и злые, застилающие мне глаза. — Он мог забрать нас и попытаться сбежать. Он мог быть верен моей матери. Я знаю, это означает, что... что Натали никогда бы не существовала, но и не умерла бы вот так. Ты бы не пострадал. И я... я не знаю, смогу ли в конце концов... — Я с трудом подбираю слова, чувствуя, что не могу произнести это вслух. Слова застревают у меня в горле, но я должна. Я должна сказать это, чтобы выплеснуть все наружу.

— Я не знаю, заслуживает ли он того, чтобы она была рядом с ним целую вечность, после всего, что произошло, — шепчу я. — Я не знаю, чего бы она хотела. Мы никогда не говорили об этом. Возможно, мне следовало спросить, но было слишком много смертей. Слишком много страха, чтобы мы могли поговорить об этом в таком месте. Возможно, мы могли бы поговорить позже, но... — Я с трудом сглатываю. — Я хочу, чтобы она была свободна. Свободна от всего этого, там, где, я знаю, мы были счастливы.

Джексон кивает, а затем делает несколько шагов вперёд, тянется ко мне и заключает в объятия. Его широкая, грубая ладонь обхватывает моё лицо, смахивая слезу с моей щеки, и он смотрит на меня сверху вниз, его глаза темны и бездонны в сгущающейся ночи.

— Я не могу сказать, что хотел бы, чтобы твой отец был лучшим человеком, — хрипло произносит он. — Потому что я очень любил Натали. Я любил её так, как можно любить только в семнадцать лет, когда весь мир против тебя, и есть ещё один человек, который чувствует то же самое, и вы вдвоём против всего мира. Когда ты веришь, что первый, кого ты полюбил, будет тем, кого ты будешь любить вечно. Я не могу дать тебе этого, Афина, и мне жаль. Я знаю, тебе может быть больно слышать, что я так любил кого-то другого, но я не могу этого изменить, и не стал бы, даже если бы мог.— Он делает глубокий вдох, его рука всё ещё на моем лице, его пальцы всё ещё вытирают слёзы, которые всё ещё катятся по моим щекам.

— И я не могу сказать, что хотел бы, чтобы он был лучшим человеком, — продолжает он, — потому что все эти решения привели и тебя ко мне, Афина. Это был трудный, тёмный путь, по которому я добрался сюда, и если бы я мог вернуться и всё исправить, унести всю боль и горе и всё равно остаться с тобой, я бы так и сделал. Если бы я мог вернуть твоих родителей, чёрт возьми, даже просто твою мать, если бы я мог исправить все те ужасные вещи, которые мы все с тобой сделали, если бы я мог отменить похищение… всё это, и всё ещё держать тебя в своих объятиях, когда всё это развалилось, любить тебя… я бы так и сделал. Я потерял Натали и, чёрт возьми, это самая тяжёлая вещь в мире, Афина, причина, по которой я ненавидел тебя в тот момент так же сильно, как и любил, причина, по которой я причинил тебе боль, и я не говорю, что это было оправданно, — быстро добавляет он. — Я проведу остаток своей жизни, исправляя эту ошибку. Но что убивает меня больше всего, и продолжает убивать до сих пор...

Он крепко сжимает губы, и, к моему удивлению, я вижу, как на них блестят слёзы, а его глаза внезапно заблестели в слабом свете фонарей вдоль дороги.

— Что меня убивает, — повторяет он сдавленным голосом, крепче сжимая мою талию, — так это то, что я даже не знаю, стал бы я её возвращать, если бы мог. Потому что я любил её… я люблю её, но мы были детьми. Мы ничего не знали о том, как устроен мир. Мы верили в то, чего на самом деле никогда бы не произошло. Кто знает, получилось бы у нас или нет? Кто знает, любил бы я её вечно? Всё, что у нас было, ушло, и... — он делает глубокий, прерывистый вдох, его пальцы цепляются за меня так сильно, что это почти причиняет боль, но мне всё равно. Это самое большее, что он когда-либо говорил мне, самое большее, чем он когда-либо делился, и я знаю, насколько это важно.

— Ты здесь, Афина. Ты настоящая. Ты моя или, по крайней мере, частично моя, а я твой. Я отдал тебе всё, когда попросил простить меня за то, что я сделал. Ты видела во мне всё самое худшее, и теперь... теперь я пытаюсь показать тебе всё самое лучшее. Я пытаюсь вывернуться наизнанку ради тебя, чтобы ты увидела… я не знаю, смог бы я вернуть единственную женщину, которую любил больше всего на свете, потому что я люблю тебя, и я знаю, что это реально. У этого есть будущее, если мы всё сделаем правильно. Ты, я, Дин и Кейд – мы можем это изменить. Мы можем остановить это и вернуть наши жизни обратно. Я не знаю, что бы случилось с Натали, если бы не это? — Он тяжело сглатывает, глядя на меня сверху вниз своими тёмными глазами, такими тёмными, что они кажутся почти черными. — Я понимаю, к чему это приведёт, Афина. И я чувствую себя дерьмово, потому что оставляю её ради тебя, а она умерла. Она была бы чертовски расстроена, узнав, что я полюбил кого-то другого, хотел кого-то другого так же сильно, а то и больше, чем я любил и хотел ее...

Джексон замолкает, его плечи трясутся, и он отпускает меня, опускаясь на колени в траву и качая склонённой головой.

— Чёрт, Афина, — бормочет он. — Ты привела меня сюда, чтобы я помог тебе, а я говорю о себе...

— Всё в порядке. — Я опускаюсь на траву перед ним, беру его лицо в ладони и наклоняю его так, чтобы он смотрел на меня. Теперь он плачет не на шутку, слёзы текут по его щекам, и он выглядит таким уязвимым, таким юным, каким я его никогда не видела. Я чувствую, как моё разбитое сердце снова открывается для него, и я обхватываю его лицо руками, удерживая его взгляд.

— Всё в порядке, Джексон, — шепчу я снова. — Мы оба скорбим. Нам обоим больно. Вот так мы делимся этой болью, и это не ломает ни одного из нас ещё больше. Дело не в тебе или во мне лично, а в том, что они с нами сделали. И что мы собираемся сделать, чтобы исправить это.

Он молча кивает, откликаясь на моё прикосновение, и в этот момент я осознаю, что мы с ним похожи друг на друга больше, чем с кем-либо другим. Я стремлюсь к Дину и Кейду, и у нас есть общие черты, но Джексон знает меня лучше, чем кто-либо другой. Со временем, я думаю, он поймёт меня до глубины души. И теперь я тоже могу видеть его таким, какой он есть.

Это не заставляет меня любить его меньше, когда я слышу всё это, вижу все его незаживающие кровоточащие раны, которые открываются передо мной.

На самом деле, это заставляет меня любить его ещё больше.

— Я думаю, она хотела бы, чтобы ты был счастлив, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Я не знала её, я это понимаю. И я знаю, как трудно говорить за тех, кого уже нет с нами. Я не могу с уверенностью сказать, что то, что я собираюсь сделать, это то, чего хотела бы моя мать. Возможно, она бы захотела остаться здесь, рядом с ним, несмотря ни на что. Но всё, что я могу сделать, это то, что я считаю лучшим, основываясь на том, что мне известно. И ты знал Натали, Джексон. Ты любил её, а она любила тебя. Яростно, преданно, безраздельно. Я не боюсь сказать это вслух или признать это.

Он моргает, глядя на меня, его тёмные глаза всё ещё полны слёз.

— Ты меня понимаешь?

— Да, и это часть того, что сделало тебя тем, кто ты есть. И я люблю тебя. — Я смотрю на него своими дикими глазами, не отпуская его. — Что ты думаешь, Джексон? Как ты думаешь, Натали хотела бы, чтобы ты вечно горевал по ней, жил в ночных кошмарах, каждый день разрывался от боли, никогда больше никого не любил, никогда больше не был счастлив и никогда больше не испытывал настоящей радости, потому что тебя снедало чувство вины?

Он с трудом сглатывает.

— Нет, — хрипло шепчет он. — Нет, я так не думаю. Она была... Она была такой яркой. Такой полной жизни. Она знала, что значит быть живой, и именно поэтому так несправедливо, что она умерла. Если кто-то и должен был умереть, то это должен был быть я. Я родился в жизни, которой даже не хочу, и получил ключ к праву рождения, за которое я не хочу бороться. Она могла стать кем угодно, и она выбрала меня, и она умерла за это. Она должна была жить, Афина, она должна была...