Чтение онлайн

Крис недовольно прищелкивает языком и прыгает ко мне волком, но предугадав его подлую хитрость, я сбрасываю шерсть и встаю на ноги, передернув плечами.

— Нет-нет-нет, — наклоняюсь к наглой волчьей морде. — Может, в вас втюхалась мохнатая сучка, но не я.

Священник краснеет от моей наготы, отворачивается и закрывает глаза ладонью. Крис, привстав на задних лапах, пробегает влажным языком по губам и носу, и я, отпихнув его от себя, кутаюсь в штору:

— Что за ритуал?

Ида недоверчиво смотрит на меня, словно я отказываюсь от выигрышного лотерейного билета.

— Но после него я возвращаюсь домой.

— Никакого ритуала очищения! — в столовую врывается разъяренный Герман и с кривым оскалом движется на священника, а затем вскидывает руку в сторону недовольной Иды. — Я тебе, дрянь, ремня всыплю! Она же твоя сестра! Сука ты бездушная!

— Она мне не сестра! — Ида вскакивает на ноги.

— Как и они мне не внуки! — от рева Германа трясется воздух, и он тычет пальцем по очереди в Криса, Чада и Эдвина. — Не внуки!

— Поверить не могу, но я соглашусь с этим маразматиком, — Крис откидывается на спинку стула. — Ма, так нельзя.

— Если она мне сестра, то вы, — Ида зыркает на сыновей, — то вы… вы…

— Отымели тетю? — кутаюсь в штору и отхожу к камину.

Ида в отчаянии кричит, и я хочу последовать ее примеру, но вместо этого с пыхтением пытаюсь поставить кресло на ножки, придерживая несуразную тогу из шторы на груди одной рукой. Ко мне молча шагает Чад и без лигих усилий переворачивает кресло и сердито смотрит в глаза. Без слов понимаю, что я могла попросить о помощи, и он не одобряет моей самостоятельности.

Ида всхлипывает и падает на стул. Герман щурится, усмехается и облизывает тонкие морщинистые губы:

— Кто-то тут у нас теряет власть?

— Заткнись!

— О, наслаждайся моментом, милая, — Герман садится за стол и разворачивается к дочери лицом. — Помнишь, как ты меня доводила до бешенства? А?

Сажусь в кресло, игнорируя Чада, который пробегает пальцами по моей шее, и он больно щиплет меня за мочку, требуя внимания.

— Ты мой племянник, извращенец бородатый! — отмахиваюсь от него.

— Инцест — дело семейное, — слышу скучающий голос Криса.

— Звучит гадко, — отвечает Эдвин.

Выглядываю из-за спинки кресла, чтобы похвалить его за здравую мысль, но когда он переводит на меня влюбленный и томный взор, я поджимаю губы. Смотрю на священника, который не вмешивается в разговор, и замечаю в его глазах смешинки. Ему весело. Подумаешь, тут творится полное безумие со сложными семейными связями.

А вот мои новоиспеченные Нареченные и по совместительству теперь еще и племянники спокойные, будто уверены, что никакого ритуала очищения не состоится без их согласия. Опять мое желание вернуться к обычной жизни никого не волнует. И дело теперь не в том, что я жалкая Бесправница.

Не-а. Я их, как выразился Чад, сука, и это куда хуже, чем быть шлюхой с подпиской на год: я не временное увлечение, а их, полевок им в глотки, судьба. И минут двадцать назад они поняли, что вполне могут разделить ее на троих без конфликта и грызни, ведь мохнатая тварь внутри меня тоже втрескалась в каждого из них.

— Я требую ритуала очищения, — подбираю ноги под себя и сердито смотрю на черные головешки в камине.

— Полли, — Чад садится на подлокотник и поворачивает мое лицо к себе за подбородок, — с вероятностью девяносто девять процентов он не сработает.

— Так девяносто девять из ста обращенных дохнет, — отворачиваюсь от него, а сердечко от прикосновения теплых пальцев на щеке замирает.

— Это она в меня такая упрямая, — самодовольно хмыкает Герман.

— Я скучал по тебе, старик, — смеется священник и приглаживает жидкие волосы на макушке. — Тут от тоски можно помереть.

— Что, молитвы больше не радуют? — покряхтывает старик.

— Ритуал! — с рыком спрыгиваю с кресла неуклюжей волчицей, и опять путаюсь в шторе.

Падаю, перекатываюсь и оказываюсь в ловушке из бархатного кокона: я сама себя запеленала. Зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на Чада, который со смехом наклоняется ко мне, но от запаха оборотня меня охватывает дрожь и желание облизать его лицо.

— Доча, неужели ты хочешь разрушить счастье молодых? — с хриплым смехом говорит Герман. — То еще, конечно, извращение — тетка и племянники, но любовь зла.

— Он не достойна моих мальчиков, — цедит Ида.

Взбрыкиваю, и Чад поднимает меня на руки, как огромного хвостатого младенца. Смотрю в его смешливые глаза, смущенно облизываю нос, растекаясь внутри лужицей. Ох, зарыться бы мордой в его бороду…

— А давай мы сами решим, кто нас достоин, а кто нет, — холодно отвечает Крис. — Однако, — он делает паузу и продолжает, — чтобы доказать Полли, что мы настроены серьезно, нам стоит ей уступить.

— Чего? — брови Чада ползут вверх.

— Мы, как джентльмены, должны дать ей шанс избежать участи быть Нареченной троим, — Крис оглядывается и скалится в улыбке. — Вот и проверим, насколько ей дорога человеческая жизнь, ее прошлое и одиночество, в котором она пребывала до того, как явилась сюда.

— Вы меня украли, — скромно напоминаю я, глядя в его злые и ревнивые глаза.

Бессовестно похитили, как в жуткой сказке, а затем склонили к жаркой любви втроем. Какая же я везучая!

— После ритуала, — Крис встает и подходит, — ты потеряешь для нас всякий интерес.

— Ничего подобного, — фыркает Эдвин.

— Наша связь еще слаба, и после ритуала, если он будет успешен, — касается моего носа пальцем, — ты вновь станешь обычным человеком, а мы опять будем свободны и готовы к встрече с Нареченными. И эти суки будут куда покладистее, чем ты.

Клацаю пастью в ревности и желании откусить пальцы Крису, но он ловко одергивает руку и улыбается:

— Но если в твоем человеческом сердце есть хоть один росток сомнения, ничего не выйдет, Ласточка. Корень твоего упрямства в том, что глупая Полли не пожелала быть игрушкой, а захотела большего. И чего же она захотела?

Вскидываюсь на руках Чада, и обращаюсь в рассерженную девицу, прогоняя гадкую суку, чей хвост весь извелся от восторга, что высокомерный и неприлично очаровательный оборотень ведет с ней разговор.

— Отвали!

— Ответь на вопрос, Полли, — щурит глаза.

— Я хотела домой!

— Лгунья. Любви ты захотела. И ты ее получишь. Сразу от троих, — щелкает по носу и возвращается за стол. — По самую макушечку, мерзавка.

— Ох уж эти брачные игры, — Герман чешет щеку и подпирает лицо рукой. — Поогрызаться друг на другом — святое дело.