Чтение онлайн

— Борись, Полли.

— Не слушай этого мудака в платье. Первая жертва самая вкусная, самая лакомая. Ты ее на всю жизнь запомнишь.

— Сошел Иисус Христос с небес, вознес животворящий крест. Крестом животворящим нас осенил, своими чудесами нас сохранил, уберег от зверя ходячего…

Оглядываюсь на священника, который яростно бубнит молитвы. Волка словами не накормишь. Да и человека не насытишь пафосными речами, которые только злят и раздражают. Лучше бы он мне пирожок какой-нибудь прихватил. Вспоминаю о зайце, от которого я отказалась после пробуждения, и сердито облизываюсь.

— Разошелся, — Герман вскидывает морду к священнику. — Слушать тошно.

— Это уже ритуал? — спрашиваю я, помахивая хвостом.

— Нет, — священник прерывает молитву, — напоминаю, кто ты есть.

— Волчица, — Герман переводит на меня взгляд. — Или у тебя со зрением проблемы?

От беседы отвлекает новый шорох, и я, вытянув голову бесшумно шагаю лапами на звук. Мышцы напряжены, а в груди горит охотничий азарт. Что-то похожее я чувствовала в школе, когда решала сложные задачи и подходила через десятки исписанных страниц к ответу. Я не могу упустить того, кто так аппетитно шебуршит листьями и сосновыми иголками. Я должна выяснить, какой из меня охотник: способна ли я кого-нибудь поймать голыми… лапами.

— Полли.

Шорох затихает, я замираю, и через мгновение кто-то бежит прочь из кустов в противоположную сторону от меня. Срываюсь с места и пушистой молнией продираюсь сквозь заросли за крохотной мышью, которую среди пожухлой травы и прелой листвы не заметит человек.

В резвом и размашистом прыжке нагоняю хвостатую жертву, и пастью подхватываю ее с мха. Зубы перекусывают позвоночник, и я с урчанием проглатываю солоноватую от крови тушку вместе с шерсткой, хвостиком и кишками. Лучшая мышь в мой жизни. И почему я раньше не баловала себя таким деликатесом?

Облизываюсь и принюхиваюсь к влажной земле. Сама-то я ничего не понимаю в запахах, но вот сильная и голодная волчица знает, что тут совсем недавно помочился заяц. От едких миазмов кружится голова, а с пасти капает вязкая слюна.

— Полли! — до меня доносится крик священника. — Борись!

Совестно перед ним, и я с большим усилием воли сбрасываю шерсть и встаю на ноги, привалившись к стволу ели. Тяжело дышу, вытираю рот от слюны и закрываю глаза. Я человек и не пристало мне жрать мышей. По телу проходит болезненная судорога, и меня выворачивает на узловатые корни слизью и склизкой тушкой мертвого грызуна.

— О, Господи, — из кустов выныривает священник и отворачивается, — скрой наготу, дитя.

Пристыженно прячусь за стволом и на всякий случай прикрываю грудь рукой.

— Наверное, вам стоило прихватить штору.

Если я сейчас вновь встану на четыре лапы, то кинусь на поиски новой жертвы, и никто не остановит меня.

— Как-то не подумал, — сипло отвечает он. — Нет. Так у нас ничего не получится.

— Почему? — задаю глупый вопрос.

— Потому что в нем заговорил мужчина, — мимо ковыляет Герман, притормаживает возле трухлявого пня, поросшего опятами, и внимательно к ним принюхивается.

Чихает и поворачивает хищную морду ко мне, сузив глаза:

— Лось.

— Настоящий? — не верю я.

— Года три. Самец.

— Герман, демон ты искушающий, прекрати соблазнять невинную душу, — злобно шипит священник.

— Так начинай свой сраный ритуал! — несдержанно вскрикиваю я.

— Дай мне минуту! — по-детски обиженно отзывается он и хрипло продолжает, — я полон греховных мыслей.

— Перевожу на человеческий, — Герман скалится, — он хочет…

— Да я поняла! — взвизгиваю и краснею, крепко зажмурившись.

Опять бубнеж с молитвами, и Герман фыркает, вернувшись к обнюхиванию пня. Разминаю шею, похрустывая позвонками, и судорожно соображаю, как мне прикрыть наготу. Мне нельзя в шкуру волчицы. Если человек во мне еще в состоянии бороться с голодом, то кровожадная зверюга — нет. Могу, конечно, перекусить сырыми опятами, на которые помочился лось, но я не желаю падать так низко, чтобы усмирить желудок.

— Никогда не пойму, зачем ради веры отказываться от женщин, — Герман садится, а затем валится на бок. — Это же нелогично. Бог же вас создал с желанием и стремлением размножаться.

— Мы выше этого…

— Мы — это мужики в платьях и с крестом на шее? — уточняет Герман.

Шуршит листва, и я выглядываю из-за ели. Священник с закрытыми глазами семенит ко мне. Какой он все-таки странный.

— Герман, будь добр.

Герман с бурчанием поднимается, перетряхивается и встает на задние лапы, обращаясь в сутулое чудовище:

— Что же вы все такие упрямые?

Оборотень подводит священника под локоть ко мне, и я нервничаю: очень некомфортно стоять перед ними голой и беззащитной.

— Ты знаешь, что делать, — священник морщится.

Герман прижимает уши, вспарывает свою ладонь когтем и с ожиданием глядит на меня.

— Опять? — я нехотя протягиваю руку, на которой красуется шрам.

Скрежещу зубами от боли, когда Герман хладнокровно проводит когтем по нежной коже, и медленно выдыхаю. До хруста стискивает кисть, и священник накрывает наши ладони своими, зачитывая тихую молитву на латыни.

Каждое слово, что слышится мне зловещим наговором, отдается гулом в ушах и острой пульсацией в ране. Дергаюсь. В позвонках, костях, мыщцах и венах трепещут тонкие черви, что ползут к ране, повинуясь голосу священника. Я хочу вырваться, сбежать, но сквозь всхлипы и боль напоминаю, что я должна вернуться домой смертным человеком. Тысячи ржавых игл рвут плоть, и я вся сама, как открытая рана, что посыпали солью.

— Не сопротивляйся! Вспомни о своей ненависти!

А нет этой ненависти. Есть только боль, голод и желание прекратить пытку. Мой крик перетекает в вой, и я вырываю руку из ослабевшей ладони Германа.

— Полли!

Я хочу домой под одеяло, ласковых объятий с кружкой горячего чая с медом и куском шоколадного торта. С громким и жалобным поскуливанием бегу наутек, теряя связь с реальностью и подчиняясь пушистой теплой тьме.

Из темноты и тишины меня вырывает чавканье и вкус сладкого шоколадного бисквита с молочным кремом на языке. Причмокиваю, и кто-то ласково треплет меня за ухо.

— Ее не вывернет? — слышу обеспокоенный голос Чада.

Промаргиваюсь. Лежу на полу у окна в библиотеке. Передние лапы и морда покоятся на коленях Эдвина, который кормит меня шоколадным тортом, приговаривая, какая я умница. Крис и Чад сидят в креслах у столика по центру библиотеки с книгами в руках и лениво перелистывают страницы. Такие загадочные и серьезные в пижамных штанах в клеточку. Чад пропускает распущенные волосы через пятерню и с улыбкой переводит взгляд со страниц на меня.