Чтение онлайн

Боже! Даже движение по той же английской земле, но – прочь от гранитного замка и серой Стены, прочь от будущей семьи, где я смогу говорить по-русски со своими детьми, прочь от Энн в панамке и идеального робкого Ричарда – даже это движение прочь было – свобода!

Так,- думала я. – Ничего, что согласилась. Бумаг я все равно не достану. Без бумаг мои акции резко упадут. А вдруг нет? Опасно. Все равно, съезжу в Шотландию и откажусь. Потом. А почему потом? Может, лучше сразу? Завтра? Нет, надо подумать. Вспомни, - говорила я себе, сидя на мягких подушках машины, колышущейся на волнах асфальта, - вспомни, как ты только что убивалась в спальне с окном на мраморного жеребенка, что не будет у тебя внуков, потому что нет и не будет мужа. Но вот и муж. И Энн, чья панамка внушает тебе желание оказаться в твоей пыльной перестроечной Москве, - ведь она думает о том же, точно о том же – только бы не «без семьи»! А ведь у нее уже и внуки есть. Но и для нее главное – не «без семьи»! Так что не отказывайся сразу, подумай. Получше подумай. А уж потом пугайся панамок и лелей свои порывы к «свободе».

У парадного входа в дом нас встречали приветливые раскидистые деревца в кадках. Заказ был исполнен, Мэй одобрила свою покупку: «Aren't they lovely, Anna?»[103], но как-то вяло. Видно, интерес к декоративным растениям успел ее покинуть.

Странно, - пришло мне в голову, когда мы высадились из автомобиля и вновь оказались в постоянной отправной точке наших путешествий, - мы все время в кухне, вот очаг, но где же еда? Из холодильника появляется водка, из ящиков на полу – то шампанское, то бордо, из банки на столе – кофе, но где же хранится хлеб? А сыр? Масло? Вообще все то, что бывает даже в московских кухнях? Когда я собиралась в Англию, Мэй сказала мне, что я только покупаю билеты (что и пришлось сделать на Валерочкины деньги, потому что своих у меня вовсе не было – одна аспирантская стипендия), а об остальном могу не беспокоиться. Я и не беспокоилась – просто очень хотела есть.

Пат собиралась домой. Согрели чайник, налили кофе из банки. Бедная бывшая овечка фирмы «Живанши» снесла вниз свою сумку, взяла на поводок красавца Зака, и мы с Мэй пошли проводить ее до маленькой белой машины. Зак в нее действительно уместился – по-моему, чудом. По дороге и прощаясь мы обменивались ободряющими восклицаниями: «Ничего, я еще не так стара! – шептала овечка.
– Да и мама не всегда же будет так плохо себя чувствовать!». Что она имела в виду, я не поняла. «Вот найдешь работу – вспомнишь, как без нее жилось хорошо!» - вторила Мэй, неутомимая труженица собственного офиса. «Держись, Анна, - Пат находила в себе силы и для меня, - надеюсь, что самые трудные времена Россия уже пережила». Как я была благодарна ей за эти слова! Шел 1992.

Уже не обращая никакого внимания на деревца у входа, Мэй вошла в кухню и опустилась на диван.

– Какой день! – сказала она. – А ведь завтра Блэкпул.

– Что, это очень важная выставка?

– Одна из крупнейших в Англии. И у Опры есть шанс. If she won’t be too shy.[104]

– Нужно, чтобы она хорошо себя чувствовала. А где Блэкпул?

– Ох, страшно далеко. Триста миль. Или двести – точно не помню. На северо-западном побережье. Возьму на всякий случай еще молодых – в щенячий класс. Пусть попробуют.

– Тогда она сегодня должна спокойно гулять и отдыхать. И как следует поесть, - добавила я.

– Конечно, конечно, не беспокойся. Дэбби поможет. А нас Ричард пригласил в индийский ресторан. Пока мы смотрели жеребят. Вот и подкрепимся. Жеребята, кстати, и вправду хороши. Особенно один. Все из Америки. Хочу такого! – и Мэй предложила чуть-чуть выпить, чтобы дождаться Ричарда. Мы выпили.

Зазвонил телефон. Мэй в панике устремилась к нему: испугалась, что это Ричард отказывается от приглашения.

– Это снова тебя, Анна, - услышала я ее голос. В нем звучали облегчение, радостное возбуждение – от водки, и – досада.

– Аня… Это ты… - прозвучали в трубке знакомые звуки с характерными паузами и ниспадающими интонациями песни умирающего лебедя.

– Валентина! – вскричала я. – Ну как ты?

– Плохо, - был ответ. – Приехать не могу…

– Почему? – спросила я. Видит Бог, я хотела ей помочь. Но сейчас у меня было ощущение, что с плеч свалилась гора.

– Бабушкина спаниелька заболела… Тоскует... Я, конечно, взяла ее к себе… в Строгино… но… ведь у Алиски сама знаешь… характер…

Алиса была Валентинина рыжая кошка, злобное и ревнивое животное, не привыкшее к тому, что хозяйка уделяет внимание другим.

– Так что я пока побуду тут… Собака очень плоха… старая к тому же... Алиску пока отдаю сестре, а то она кидается…

– Валентина, я, наверное, сама скоро приеду. Вот в Шотландию съезжу ненадолго – несколько дней, и все. Так что увидимся.

– Ну ладно… Пока…

На этом контакты с родиной оборвались. О том, что мне может позвонить, например, Сиверков, и думать было нечего – зачем? Действительно, зачем? Я и не думала. Хватит пустых надежд. Довольно.

– Все, - сказала я Мэй. Больше нам никто не помешает.
– Мэй сделала преувеличенно удивленную мину. Это должно было выражать недоверие.

– Нет, правда, - настаивала я. – Валентина взяла к себе бабушкину собачку, так что есть кому о ней позаботиться.
– Мэй удовлетворенно и одобрительно закивала.

Мы в очередной раз переоделись и снова спустились вниз, чтобы наблюдать из кухонного окна прибытие машины Ричарда, на этот раз спортивной, и отправиться с ним в Ньюмаркет.

Я понимала, что не смотреть на этого англичанина мне больше не удастся. Нельзя же выйти замуж, ни разу не взглянув на жениха. И невозможно решить, выходить ли замуж. Так что я сделала усилие – и стала смотреть. Сначала в направлении Ричарда, потом – в сторону Ричарда, потом на его лицо, и наконец – в лицо Ричарду. В этот вечер в индийском ресторане взглянуть в глаза Ричарду я не смогла себя заставить. Я напоминала себе дикого зверя. И этот дикий зверь сам себя ломал, чтобы приручиться, и как можно скорее. Как и всякое приручение, дело облегчалось тем, что я была очень голодна. Это переключало внимание и избавляло от навязчивых социальных запретов.

Мэй и Ричард болтали о жеребятах и о лошадях вообще, о скачках и разведении. Все это текло как-то мимо меня, я ела, а от английского языка так устала, что временами выключалась, к тому же в этой болтовне попадалось множество неизвестных мне словечек из мира лошадников.

И вдруг я поймала знакомое: fleet in the Persian gulf.[105]

Это сказал Ричард. Я прислушалась. Он служил в это время в войсках. В авиации.

Тогда мне было шестнадцать лет. Наши войска недавно вошли в Афганистан. Я не спала по ночам и не выключала дедушкин радиоприемник, послевоенный, полученный по репарации. Это был большой деревянный ящик с зеленым глазком над освещенной панелью частот. Я лежала, скорчившись от ужаса под одеялом, и не отрываясь смотрела – смотрела в зеленый глаз приемника, от зрачка которого расходились вниз два усика. Я не могла заставить себя выключить ящик – ведь каждую минуту могли сообщить, что началась атомная война. Так я заключила, наслушавшись нашего и не нашего радио, до одури начитавшись газет. Отсыпалась я днем, урывками. Наступала ночь, дом затихал, и снова я включала приемник, смотрела в зеленый глаз и думала. Правда, думала я на первых порах, а когда дело затянулось на несколько месяцев, то просто тихо лежала в панике. Ход моих мыслей был несложен, выводы безнадежны.

Сначала я считала, что, будучи нормальным человеком, я не могу позволить убить себя и свою семью вот так – дома, в постели, не предприняв ничего, если знаю заранее, что может начаться война. Нужно бежать из Москвы. Куда? Подальше, в какую-нибудь глухую деревню, например, под Кологрив. Днем я рассмотрела карту и нашла, что в нашей стране, кроме огромной Сибири, куда я почему-то скрыться не решалась, есть места, куда никогда не ступала нога завоевателя. Все увязали раньше, то есть ближе к западу. Очень привлекательно выглядела река Унжа, особенно ее верховья. Но никто из домашних почему-то со мной не согласился. Все только отмахивались и советовали принимать на ночь тазепам. Я пыталась – ах, как я пыталась! – совместить то, что я слышала ночью по радио и читала днем в газетах, с тем, как вели себя все взрослые люди вокруг. Это было невозможно. Обе реальности существовали раздельно – военные корабли-авианосцы и их противостояние, руки на кнопках - в одном мире, повседневная жизнь с завтраком, работой, МГУ, куда я только что поступила, – в другом. Значит, и бежать было нельзя. Значит, маленькая антилопа кончиль должна вести себя так же неразумно, так же преступно, так же дико, как стадо других таких же антилоп, и покорно ждать, пережевывая травку, пока всех перестреляют охотники. Вон они, уже в кустах. А антилопы всё пасутся. Одна подает сигнал тревоги – остальные гонят ее прочь из стада. Но идти одной некуда. Я не могла понять, почему обычные, не военные, люди во всем мире, объединившись, не прекратят этот кошмар, не защитят от него своих детей. Это было бы так легко. Но нет – ни о чем подобном сведений ни в газетах, ни по радио или телевизору не было. Было другое – оживленное предвкушение стада, что его вот-вот уничтожат.

Никаких других мыслей у меня не было. Наступила тоска. Кризис в заливе наконец разрешился, я снова стала спать по ночам, но об открытых мной тогда странностях человеческой природы не забыла.

И когда здесь, в итальянском ресторане, среди забавных словечек лошадников вдруг на мгновение раздались эти звуки - Persian gulf – звуки, которые я целых полгода слышала по тысячу раз за ночь, звуки, из-за которых я впервые поняла, как устроен человеческий мир, я… Я взглянула на Ричарда, взглянула так, как смотрела все те ночи в зеленый глаз приемника, - пристально, и глядела потом – неотрывно.