Порок
Шрифт:
– Значит, ты готов всех сдать ради моей исповеди?
Воинов повернулся лицом, оно сияло, но улыбка не имела саркастического подтекста. Их взгляды сошлись, но через мгновение каждый продолжил хождение по своей территории.
– Я никого не собираюсь сдавать. Если вы не поняли, то повторюсь: вы сможете через мои опосредованные подсказки оценить роль каждого, кто, по-вашему, может быть замешан в тройном убийстве. Помимо уже известных вам имен, всплывут еще несколько примечательных личностей. Поверьте, это будет увлекательно!
Воинов подошел к железной двери камеры, дверь подсознательно служила границей поделенной территории. Он не переступил ее.
В этот момент и Евгений, сделав пару шагов, очутился возле Воинова, они встали друг против друга: но насколько глубоко каждый из них был готов вторгнуться на чужую территорию? Первым заговорил Евгений, он не отрывал взгляда от оппонента, как и Воинов, без смущения созерцавший глаза следователя:
– Но все же, что ты будешь иметь от своих откровений?
Воинов покачал головой:
– Нет! Это вы будете раскаиваться и каждый раз открывать неизвестные страницы вашей личной жизни. Но потом, в конце исповеди, получите свои дивиденды сполна.
– Но почему я должен верить?
Воинов не ответил на вопрос, а как профессиональный подстрекатель упомянул о проигранном пари:
– Вы еще должны отыграться за проигранный в прошлом спор. Не так ли?
– Но сейчас ставка выше!
– Конечно! Решение за вами! Хорошо? – Воинов протянул руку Евгению. Но страж закона проигнорировал рукопожатие, памятуя о негласных правилах общения с заключенными. Воинов без смущения и чувства неловкости опустил руку.
Евгений отошел от Воинова. Он поднял со стула спортивную черную шапочку. Надев ее, произнес:
– Я подумаю.
Евгений постучал в дверь, чтобы надзиратель снаружи отворил ему, и молча вышел из камеры.
Воинов подошел к окну, вглядываясь в чистое небо, с каждым вдохом он медленно втягивал свежий уличный воздух, который с трудом проходил через крошечную форточку. В эти минуты он не наслаждался вкусом свободы, наоборот – здесь, в четырех стенах комнаты, напоминающей одновременно камеру и палату, Воинов чувствовал себя как никогда свободным. Он был дома, там, откуда и начинался его затейливый жизненный путь.
Глава пятнадцатая
В теплой светлой комнате без окон, за небольшим столом, тяжело вздыхая, восседало двое мужчин, облаченных в белые простыни. По их изможденным и красным лицам можно было сделать вывод, что они только что вышли из парной комнаты. Один пил чай, другой – пиво из стеклянного бокала. Тот, кто предпочитал пиво, был украшен наколками. Особо выделялось панорамное произведение на широкой спине – голубь, распятый на кресте. И человек с кружкой чая не удержался от вопроса:
– Что значит распятая птица?
– А это значит одно, я навсегда выдавил из себя миротворца, – с ухмылкой произнес мужчина с наколками.
– Да? Но ты один из немногих, кто до конца пытается решить любую проблему мирным способом, – продолжил пытать своего напарника тот, кто пил чай.
– Это для тебя я такой пушистый. Ты – человек прогресса, образованный, культурный, тактичный, ты не жмешь «бабки», – где надо заплатить, ты платишь… остальные не могут предоставить таких условий, поэтому приходится многие вещи для других людей решать топорно.
– Спасибо.
– А если честно, то это ошибка молодости.
– Не понял?
– Это я про наколку.
– А, а то я подумал…
– Все хорошо, расслабься, – человек-тату опустошил кружку и налил себе еще пива из кеги, стоявшей на столе.
Стол ломился от еды – от легких закусок в виде овощной нарезки, до горячих кусков барашка на кости. На еду, как и на пиво, больше налегал человек в наколках. Другой только попивал чай, и то медленно, иногда разбавляя его вкус ложкой меда. Столь отличительное поведение за столом не мог не заметить и любитель пива:
– Сколько тебя знаю, ты всегда следишь за своим здоровьем, не пьешь, не ешь всякую всячину… молодчик!
– Возраст, дорогой мой друг, возраст! – важно отвечал любитель чая.
– Да мы с тобой практически одного возраста! – говорил другой.
– Слушай, надо кое-что обсудить, – резко сменил тему трезвенник.
Человек-тату кивнул.
– Меня интересует Воинов и этот следователь, как его там?
– Романов!
– Да, он. Так вот, его активность меня очень беспокоит, его как-то надо отвлечь…
– Зачем? Все и так идет, как по маслу. Воинова признали невменяемым, а что он там наведывается к нему, так это его право, пусть ездит, он все же следователь.
– Хорошо, но его надо как-то контролировать.
– Он и так висит на прослушке. Его телефон периодически слушают, поэтому все под контролем, здесь наоборот излишняя суетливость может помешать делу. Пусть идет, как идет.
Человек с распятым голубем налил очередную кружку пива и за один заход быстро опустошил ее. Затем медленно опустил стеклянную посуду на стол, его лицо выражало удовлетворение:
– Ну, теперь можно обратно в парилку, попариться! – упоенно произнес он.
– Ты единственный, кто парится в турецкой бане. Удивляюсь твоему здоровью – пьешь, ешь, паришься веником и все тебе по барабану.
– Это потому, что все я проделываю с большим удовольствием.
– Только давай вначале договорим.
Человек-тату налил еще пива из кеги.
– У меня второй вопрос, по Станиславскому.
– Им пока не следует заниматься, пока все не утихнет, пусть живет пока. А потом мы займемся и им, и этим прохвостом из комитета.
– Хорошо, но с Романова глаз не спускайте.
– Ты хотел сказать – ушей?
– Да, слушайте его чаще, контролируйте каждый шаг.
– Это мы делаем, только не запалиться бы.
– За это я и плачу твоим коллегам. Во сколько мне обходится час прослушки?
– Шесть тысяч!
– Это в рублях?
– Да.
– Но сумма все равно серьезная, я плачу твоим дружкам из органов в два раза больше, чем по рынку.
– Ну, извини, прослушивать следователя опаснее, чем даже главу региона. Здесь можно запалиться, все-таки одна система и кто-то по дружбе может слить.