Чтение онлайн

Архипов все метался по комнате, искал телефон – забыл, где в его квартире этот самый телефон. Тинто Брасс смотрел на него с удивлением. Он никогда не видел хозяина в таком смятении.

Маша Тюрина подошла, сунула трубку ему в руки и проговорила тоненьким голоском:

– Володя, я никого не убивала.

Но он не слушал ее.

– Федор Кузьмич, это Володя Архипов, – выпалил он в трубку.

Ехать в захватанных кровавыми руками брюках нельзя, и одной рукой Архипов стал расстегивать ремень. Маша издалека смотрела на него с изумлением.

– Федор Кузьмич, я через полчаса приеду, привезу вам три картины. Посмотрите их? Только прямо сейчас. Нет, сейчас! Федор Кузьмич! Я вас прошу!.. Я приеду и все вам объясню! Я сам еще точно не знаю!

Прыгая на одной ноге и то и дело перекладывая телефон с одного плеча на другое, Архипов швырнул брюки на диван и стал делать Маше знаки, чтобы она принесла ему джинсы.

Маша знаков не понимала. Она посмотрела на Архипова без штанов и отвела глаза.

– Федор Кузьмич, это просто три картины. Я знаю, что их нарисовал Александр Васильевич Огус. Огус, говорю! Не знаю, на одной вроде незабудки в банке. Да, да, странно. Я тоже. Его приемная дочь мне сказала, что он никогда в жизни не рисовал картин. Ну, минут через двадцать, если пробок нет.

Он нажал кнопку и сунул трубку себе в нагрудный карман.

Маша подошла к нему и вытащила трубку.

– Куда мы должны ехать?

– В Лаврушинский переулок. Федор Кузьмич Монахов, друг моего отца. Он известный эксперт живописи, что ли, или черт знает чего…

– Ты думаешь, что картины Александра Васильевича – такая ценность? – с сомнением спросила Маша.

Архипов нашел наконец джинсы и натянул их.

– Я думаю, что Александр Васильевич тут вовсе ни при чем! – закричал он из спальни. Пальцы саднило, неудобные “болты” на штанах никак не застегивались. Маша стояла в дверях и все отводила глаза. – Лизавета в последний раз пришла с зонтом. Все это – зонт, Машка! Зонт, понимаешь! Видно только зонт, а то, что под ним, не видно! Конечно, она – привидение, и зонт ей ни к чему, но она-то пришла с зонтом!

– Володя, ты заболел.

Ему некогда переубеждать ее!

– До вечера, – заявил он, – моя болезнь будет протекать без осложнений. К вечеру случится кризис, и ты меня будешь лечить или сдашь в психбольницу. Я бы предпочел, чтобы лечила ты сама. Кстати, кто такой Олег Якименко? Ну, который навещал тебя в твоем горе?

– Никто, – ответила она фальшиво, – коллега.

– Коллега, – повторил Архипов.

Он застегнул ремень, с отвращением оглядел свою рубаху, но переодевать почему-то не стал и за руку поволок Машу к двери.

– Ты должна мне помочь. Тинто, ко мне!

Архипов выскочил на площадку, вывел Машу – Тинто вышел сам – и быстро и привычно открыл все три замка Лизаветиной двери. И скрылся за ней.

– Маша, – приглушенно позвал он оттуда, – заходи. Только не шуми!

Все это время шумел только он один, но все же он вожак стаи – хоть и несколько запоздавший с прозрением, – и Маша должна об этом помнить.

– Какие картины? Эту я уже взял. А еще какие?

Маша приложила ладошки к щекам.

– Ну, быстрее, быстрее!

– В тетиной комнате картины. Там грач на ветке и сирень, по-моему. Грач мне нравится больше. Когда я маленькая была, тетя мне все время про него рассказывала, про этого грача. Как он прилетел из теплых стран, как рад весне и тому, что он дома…

Архипов рукой отодвинул ее с дороги и пошел в Лизаветину комнату, таща за собой картину с незабудками.

Грач и сирень оказались поменьше, почти квадратными и довольно тяжелыми.

Снятые со стены, они выглядели убого.

– Ты хочешь, чтобы твой эксперт это смотрел? – спросила Маша с сомнением. – По-моему, ты что-то неправильно понял, Володя.

Но Архипов знал, что сейчас-то как раз он думает исключительно правильно.

– Пойдем по лестнице, – распорядился Архипов. – Тинто, вперед! И никто не. топает!

Никто и не топал.

– Так, – сказал Владимир Петрович на площадке первого этажа. Спина болела, и он то и дело тер позвоночник костяшками пальцев. Маша сочувственно ловила это его движение. – Маша, стой здесь и жди меня. Тинто, сидеть! Сидеть!

– Зачем нам тебя ждать?

– Я подгоню машину к окну.

– Мы полезем в окно?!

– Сами полезем и картины вытащим.

– Зачем?!

– Чтобы не выносить их на глазах у почтенной публики, – сердито ответил Архипов. – У Гурия Матвеевича в особенности! Стойте и ждите!

Он бесшумно открыл окно, толкнул белые створки и выпрыгнул в заросли бузины и шиповника. Маша и Тинто Брасс остались на площадке одни.

– Он странный, – тихо говорила Маша Тинто. – Зонт какой-то, картины, труп! Что с ним? Тетя считала, что он здравомыслящий сверх всякой меры.

Тинто по-собачьи пожал плечами, но Маша не понимала по-собачьи.

Совсем близко заурчал тихий мотор, прошуршал песок под колесами тяжелой машины, стукнула дверца. Маша по пояс высунулась в окно. Архипов вынырнул из бузины и крепко и неожиданно поцеловал ее.

– Прыгай.

За руку он потянул ее на себя, поймал и прижал – сильно. На одну секунду он изо всех сил стиснул ее, а потом отпустил.

Привстав на каменный выступ, Архипов перегнулся через подоконник и вытащил картины. Последним в заросли бузины перевалился тяжеленный Тинто, и окно Архипов прикрыл.

– Ты знаешь, – сказал он Маше, – с тех пор, как началась вся эта история, я только и делаю, что пользуюсь этим окном.

– Володя, – пожаловалась она, – я ничего не понимаю.

– Сейчас мы все поймем, – пообещал Архипов. – Федор Кузьмич нам растолкует. Без него я пока тоже ничего не понимаю.

– А что ты говорил… про тетю? Что она приходила? Про зонт? Про дождь?

– А-а, – отмахнулся Архипов, – я нынче как принц Датский. Меня то и дело тревожат призраки, вернее, один призрак. Мне является призрак Лизаветы. Вот ты веришь в привидения?

– Н-нет. Не знаю.

– И я не знаю. То есть не верю. Но одно привидение существует совершенно точно – Лизаветино.

Тинто тоскливо вздохнул. Ему не нравились разговоры про привидения.

– Володя…

– Кризис наступит вечером, – отрезал Архипов. – Сейчас до кризиса еще далеко.

Он втиснул здоровенную “Хонду” на единственное свободное место в плотном ряду машин, как будто специально оставленное для нее.

А может, и оставленное – Владимир Петрович теперь во всем сомневался.