Порождения тьмы
Шрифт:
Пришло время поговорить с Гриппеном.
Он не только сменил одежду, но и обмотал шею и запястья ещё несколькими серебряными цепочками; ещё три или четыре цепочки он обернул вокруг левой ладони, чтобы удар ею обжигал лицо вампира не хуже горящего факела. В правый рукав он засунул железный пруток в фут длиною с набалдашником на одном конце и с кольцом на другой – предосторожность на тот случай, если судьба сведёт его с кем-нибудь менее неуязвимым.
Он предполагал, что Гриппен готов к появлению рассерженного мужа, вставшего на защиту жены. Но как поведут себя птенцы хозяина Лондона, если догадаются, что тот вовлекает в свои дела не просто живых, но тех, кому известно о вампирской природе? И на что они отважатся, если будут уверены, что Гриппен занят чем-то другим?
Поэтому Эшер отправился в старинные приходы вдоль реки – в Поповский переулок и Обжорный тупик, к «Лисе и Гусю» и на улочку Влюбленных. Где-то там, недалеко от Тауэра, находился древний постоялый двор – он сгорел во время Великого пожара, потом его снова отстроили на ещё более древнем фундаменте, сейчас же в нём ютилось более сотни румынских евреев… Гриппен по-прежнему собирает с них плату, хотя и не спит там больше? В узком переулке женщины при свете жаровен клеили бумажные коробки (пенни за дюжину), а мужчины возвращались домой после поиска работы в потогонках.
Кем были Фрэнсис Хьютон и Николас Барджер, оба с Руд-лейн? Его птенцами, которых он создал после гибели половины его гнезда в 1907 году? Или всего лишь другими именами Лайонела Гриппена?
Он свернул на восток, миновал Тауэр и погрузился в лабиринт кирпичных домов, старых складов и дешёвых доходных домов, переполненных матросами, иммигрантами и шлюхами. В безымянном переулке он прошёл мимо полуразвалившейся церкви, которую переделали в барак для матросов-индийцев – они жевали бетель и провожали белого человека задумчивыми взглядами. Филолог в нем отмечал говоры и голоса: нечёткие взрывные согласные, свойственные кокни в районе Сент-Мэри-ле-Боу, проглоченные «р» и широкое «а» уроженцев Бромли и Детфорда… и как сюда занесло торговца устрицами из Йоркшира?
Скорее всего, Гриппен следит за ним.
Эшер надеялся, что не ошибся в своём предположении и старший вампир скорее воспользуется им, чем убьет. Что Гриппен не захочет мешать Лидии, которая выполняет полученное от него задание, и воздержится от убийства её мужа.
Он и в самом деле ищет Liber Gente Tenebrarum?
Значит, эта книга не подделка?
Развязная девица лет четырнадцати в кокетливой розовой шляпке, утыканной яркими шёлковыми розами, взяла его за руку:
– Не знаешь, чем заняться, приятель? Хочешь, за шиллинг я расскажу тебе сказку, и ты будешь рыдать от радости?
– Только что отдал последнюю монету одной женщине – она рассказала мне такую сказку, что я рыдал от горя.
Он быстро вырвал ладонь из влажной хваткой ручонки – вытащить что-нибудь у него из кармана было не так-то просто, но он давно усвоил: на этих улицах не обойтись без двух свободных рук.
Зазывающая улыбка исчезла, девица выругалась так, что и матрос постеснялся бы повторить, и затерялась в толпе рядом с дверью паба, как плавник в водовороте. Эшер пошёл дальше.
Опустился туман, принесший с собой запахи реки. Вдалеке, за тёмными поворотами, горели огни доков, где сейчас разгружались углевозы, баржи и торговые суда. Где-то рядом в своём кирпичном русле текла река Флит, упрятанная глубоко под землю. По старым сточным каналам, которые раньше отводили воду от Вапинга и прихода церкви Святого Георгия, до сих пор можно было пробраться в римские катакомбы.
И где-то здесь они держат Миранду?
При одной этой мысли его обуял ужас, положивший конец прочим размышлениям. «Я убью их…»
Он словно бы держал её в своих руках – так отчетливо и ярко его губы ощущали волшебную шелковистость её младенческих волос, рыжих, как маки; он помнил, как сладко пахла её кожа, когда он поцеловал дочь на прощание перед отъездом в Венецию. Он полюбил Лидию почти сразу, как только увидел её, глубокая привязанность к ребёнку перерастала в любовь по мере того, как девочка становилась женщиной, но любовь к дочери была мгновенной и всеобъемлющей – полное безумие, которое невозможно ни описать, ни оспорить.
Он так и не смог выбросить её образ из головы. Миранда спит… сосредоточенно ищет в его кабинете кубики с буквами… хватается крохотными ручонками за орешки молочая в саду…
Если я не верну её… не смогу вернуть…
За годы работы на министерство он узнал, что провалиться могут даже самые продуманные планы…
Он вдруг осознал, что его окружили – Иисусе, он даже не слышал их! – словно тени сгустились и вышли из проулков между домами в узком тупике, куда он забрёл, сам того не осознавая. Чьи-то руки схватили его с двух сторон. Он попытался вырваться, но его впечатали в кирпичную стену, подобно тряпичной кукле, и в почти непроницаемой темноте он различил перед собой силуэт мужчины и стальной блеск ножа.
– Помоги мне…
Голос Дамиана Загорца звучал едва слышным шёпотом среди шороха веток.
– Лидия, помоги мне…
Ветви тиса. Лидия опознала их благодаря той чёткости зрения, которую ей всегда дарили сны.
Садовый лабиринт в Уклифф-хаусе. Высоко над головой она видела неровную линию кустов, выступавших на фоне неба – чёрного, ясного и усеянного звездами. Никогда в Лондоне она не видела такого неба. Его не затмевал отсвет уличных фонарей, отражающийся в речном тумане и смоге. Таким могло быть небо на море, украшенная драгоценными камнями бесконечность, уходящая за горизонт.
– Ты нужна мне…
В голосе смешались отчаяние и усталость – усталость пленника, которого она видела в камере.
Она шла по лабиринту, повороты которого помнила с детства. Он будет ждать её в беседке. Вдыхала запах дождя на листве и влажной земли под ногами. Её жёсткие атласные юбки прошуршали по пожухлым коричневым листьям, запутавшимся в траве лужайки в самом сердце лабиринта. Дамиан Загорец поднялся с обвалившегося основания небольшого храма; ворот его льняной рубахи распахнулся, открывая следы укусов, которые оставила на его горле та, что держала его в плену. Казалось, его окружает бесконечное одиночество, но где-то в глубине души Лидия ощущала, что эта поза была искусственной – такой же искусственной, как и сияющие белокурые волосы её мачехи.
Неплохо сработано… но все же сработано.
– Почему вы убежали от меня?
– Кажется, у вас нашлись дела поважнее, – в её голосе прозвучала печальная нотка. – Это ведь сон?
С выражением лёгкой грусти на лице он протянул ей руку. Лидия убрала руки за спину и не сдвинулась с места.
– Не будьте такой, как все остальные, – взмолился он. – Они смотрят на меня и видят того, кого уже не спасти. Или считают, что мною можно воспользоваться. Воспользоваться теми дарами, которыми я обладаю, моими возможностями, к которым я поклялся не прибегать – и клянусь в этом каждый миг моего бодрствования…