Чтение онлайн

— Врешь! — возражает ему кто-то. — Он однажды прямо на улице обосрался, когда мимо него бежал кто-то…

— Все правда! — утверждает Славик. — Он обосрался, но он и герой! И он задержал преступников!

— Ты-то откуда знаешь?

— Мне мама сказала!

— Ему мама сказала! — Опять ржание.

— Я знаю, что на него напали трое и хотели ограбить! А он обезоружил их и доставил в милицию!

— Врешь!

— Сука буду! — кричит Славик, но в это время в класс входит Онжерече.

— Что случилось?

— Серафима Александровна! Профессор-международник поймал бандитов! Это правда?

— Так говорят.

— Вот видите! — кричит Славик.

— Тише, тише, — просит Онжерече, и урок начинается.

— Ты куда сейчас? — спрашивает Чернетич.

— В котельную. Онжерече просила.

— Можно я с тобой?

— Пошли.

Я открываю дверь котельной. Тусклая лампочка слабо освещает цементный пол и ноги дяди Вани, лежащие на кушетке.

«Сюда не долетает весна», — думаю я.

— А, заходи, я тебя ждал! — Он протягивает мне руку — А это кто?

— Друг.

— Тогда хорошо! — И он сует руку и Чернетичу. — А позвал я тебя вот зачем… Открой-ка там тумбочку. Там, внутре, возьми энтот сверток.

Я шарю «внутре» тумбочки и, найдя «энтот» сверток вынимаю его.

— Разверни.

Я разворачиваю. Боже! Это рисунки Большетелова!

— Откуда они у тебя, дядя Ваня?!

— А дети принесли… Давно уж.

— Какие дети?

— Ну, побирушки эти… Взошли, возьми, говорят, мы помним, говорят, как этот маленький рисовал все… Отдай тому-то.

Я разворачиваю их все, раскладываю, стараясь выбрать на полу место почище…

Очередь за хлебом… Воздушная тревога… Солдаты, идущие длинной колонной… Нищие у церкви… Вот! Темный город. Его пронизывает лента реки. Маленькие фигурки людей видны на тротуарах. Освещая номера домов, висят над дверями тусклые синие лампочки… А там, над нами, над всеми — и надо мной, и над Чернетичем, и над дядей Ваней, и над мамой и братом, и над Нюркой, и над Аркадием Аркадьевичем, и над матерью Героя, и над домоуправом, и над Онжерече, и над Дусей, и над Крепким Кирпичиком, и над Изъявительным Наклонением, и над Славиком, и над директором, и над нашей школой, и над нашим городом, над нашими домами, где в холоде и голоде мы живем, — высоко в небе, раскинув прекрасные белые руки, с бледным лицом, в развевающихся одеждах, простирая над нами золотой венок, летит Победа!

Чернетич стоит, опустив свою красивую голову, и внимательно разглядывает рисунки Вани Большетелова, разложенные на грязном полу котельной.

— Это ты о нем говорил?

— Да… Как ты думаешь, смогу я его найти?

— Вряд ли. Я думаю, его уже нет в Москве.

— Так ты забирай их, — говорит дядя Ваня.

Я сворачиваю рисунки.

— Слушай, — обращается ко мне дядя Ваня, — ты дом генерала знаешь?

— Знаю.

— А Никиту Зосимовича Угрюмова знаешь?

— Знаю.

— Врешь! Они к себе не пускают!

— Правда, знаю!

— А если правда, то скажи, что там висит над креслом? А?

— Серебряные трубы.

— Правильно! Серебряные трубы! Это и главное! Эх! Если бы кто знал… Трубы эти… волшебные!

Он вытаращивает свой единственный глаз и откидывается назад, желая убедиться в эффекте своих слов. Но мы с Чернетичем молчим.

— Эх вы! Неверующие! Сразу видно! Говорю — волшебные! И Никита мне сказал: быть большой победе! Слышь-ко! Большой! — Дядя Ваня высоко поднимает корявый грязный палец и так и замирает. Его единственный глаз сияет. — Вы — верные ребята, я знаю, поэтому и скажу вам, почему будет большая победа! Эти трубы… потихоньку… уже с месяц… — и он снова поднимает вверх палец, — как начали светлеть! А были все время, с самого сорок первого, темные-темные! — Он переводит дух.

— Дядя Ваня! А ты слышал про директора?

— Что ж сделать, сынки… Мать просила его… Точно знаю! Умирать собралась и просила. Ты, говорит, Володя не думай, что плохого тебе хочу, сходи, говорит, в церковь, поставь свечки за внуков и закажи помолиться. Ведь мы, кроме бога, теперь никому не нужны! Вот как было!

— Мне пора, — говорит Чернетич и встает.

— Ишь, — улыбается дядя Ваня, — красивый какой! Жених!

— До свидания, дядя Ваня.

— Приходите.

По темной лестнице мы выходим из котельной. На вечернем небе загораются первые звезды, а из окон общежития милиции раздается музыка. Патефон поет и поет.

— Странные вы люди, русские, — говорит Чернетич.

— Почему же?

— Не знаю, но чувствую, что странные.

— А вы — другие?

— Мы — другие, — отвечает он и замедляет шаги.

С лестницы школьного подъезда, прихрамывая и опираясь на палку, спускается директор.

— Добрый вечер, Владимир Аверьянович!

— Здравствуйте!

Он тяжело дышит, и я явственно слышу, как в кармане его пальто что-то булькает.

Мы идем к церкви, там как по команде поворачиваемся и видим: директор нащупывает ручку двери, ведущей в котельную. Вот он отворил ее, и его седая голова исчезает в дверном проеме.

Из верхнего окна милицейского общежития несется:

Сердце красавицы Склонно к измене И к перемене, Как ветер мая…

Мы оба вздыхаем и проходим в церковный двор. Тихо. Таинственный свет лампад блестит в окнах.

— А знаешь, у нас в Черногории тоже была такая легенда.

— Какая?

— Про трубы. Будто у одного нашего князя были серебряные трубы, которые темнели, когда нас ждало поражение, и светлели сами по себе, когда впереди была победа.

— А когда это было?

— Не знаю… Давно, когда отец еще был с нами, он пел мне про эти трубы… И песня была очень красивая!

У крыльца нашего дома — толпа ребят. Славик что-то им рассказывает, показывая на наши окна.

— Поздравляю! — говорит он, увидев меня.

Я всматриваюсь в его лицо, ожидая какой-то каверзы.

— С чем?

— С приездом военного.

— Какого военного?

— Майора! Твоего дяди!

Я стою ошеломленный. У меня звенит в ушах. Только бы не начало кружиться небо, как это было зимой. И тут я вижу брата: он стоит на крыльце, прижимаясь к железным перилам.