Чтение онлайн

— О, черт! Портвейн! — горестно вопит дядя Вася.

— Вино — яд! — слышу я назидательный голос брата.

— Вот она! — радостно сообщает в темноте дядя Вася. Бульканье прекращается.

— Вино — яд! — повторяет брат. — Я знаю, герцог Орлеанский не пил много вина… и вообще был воздержан!

— Что-что? — смеется дядя Вася.

— Да! Был воздержан… И был хороший семьянин. Неужели непонятно? Я читал…

— Все-то ты читал! — с досадой говорю я, нашаривая спички. — Помолчи! — Найдя их наконец, я зажигаю коптилку, и ее слабый свет освещает нас всех. Брат с дрожащей нижней губой сидит на подушке.

— Ну пусть он скажет нам, что хочет, — вступается за брата дядя Вася.

Лицо моего брата при этих словах сияет, и, шумно вздохнув, он сообщает:

— Я все про него знаю!

— Про кого?

— Про герцога Орлеанского! Про кого же еще? Сначала он был просто сын герцога Орлеанского, а его отца звали, ну, прозвали Эгалите! Он много раз менял свою фамилию, но не оттого, что был подпольщик или революционер, а из династических традиций…

Тут на пороге комнаты появляется мама. Услышав последние слова брата, она с удивлением смотрит на него, а он продолжает:

— Он родился в тысяча семьсот семьдесят третьем году герцогом Валуа, затем он стал герцогом Шартрским, а уж потом, — брат хитро улыбается, — он стал герцогом Орлеанским!

— Что с тобой? — спрашивает мама. — Ты не болен?

— Тише! — брат поднимает руку. — Так вот! Он любил идеи Жан-Жака Руссо, а семейная жизнь герцога Орлеанского могла служить образцом для всех его подданных, и дети воспитывались в идеальной простоте и строгой нравственности! А еще он был в республиканской армии и служил под командой генерала Дю… Ду… Дю-му-ри-е! И… — Утомившись, брат шумно вздыхает.

— Боже! — восклицает мама, воспользовавшись этой паузой. — Да что с тобой?

— Ничего, — спокойно отвечает ей брат. — Просто я веду интересную беседу.

— Ничего-ничего! — Дядя Вася улыбается, но по его лицу видно, что и он огорошен. А брат сидит гордый на своей подушке.

— Откуда ты набрал всю эту чепуху? — строго спрашивает мама.

— Это не чепуха! Это история. Я взял ее из нового журнала.

— Из какого нового журнала?!

— Из нового журнала иностранной литературы, науки и искусства.

— За какой год?

— За тысяча девятьсот четвертый.

— Боже! Они сведут меня с ума! Один бегает черт знает где! — Она строго смотрит на меня. — Другой читает какую-то чепуху! — Она так же строго смотрит на брата.

Брат надувает губы, и на глазах его выступают слезы, но тут положение спасает дядя Вася.

— Нет! — громко говорит он. — Он все замечательно рассказал! И дело совсем не в герцоге, а в том, что он так много знает.

Лицо брата проясняется, но мама, нахмурившись, роется в портфеле и молчит. И дядя Вася обращается ко мне:

— Ну а кто еще остался?

— Кроме тех, кого назвал… еще Памятник.

— Кто?

— Это прозвище. Милиционер, что детей гонял. Помнишь, я тебе рассказывал? Еще Усатыйвокне… Тоже прозвище, тоже милиционер. Так… Семенова убили… Да, вроде все. Остальные — старики.

— А много из тех, кого взяли, — убили?

Я мысленно считаю.

— Больше половины.

В это время я замечаю, что в нашей маскировочной шторе — щель. Я быстро подхожу к окну, чтобы задернуть ее, но яркая вспышка света с улицы ослепляет меня — чья-то рука наводит мне прямо в лицо луч электрического фонаря.

— Это не в первый раз! — слышу я знакомый голос.

Свет гаснет, и прежде чем я успеваю задернуть штору плотно, вижу: с револьвером в кобуре, висящем на жирном пузе, стоит Памятник, а рядом с ним человек с белым, как бы обсыпанным мукой лицом.

Я отшатываюсь от окна.

— Что там?

— К нам идут… Памятник и…

Все моментально поняв, дядя Вася кричит:

— Митрофанов! Быстро — гимнастерку!

В дверь раздается стук, который мог бы разбудить и мертвого.

— Я боюсь… — Брат вздрагивает и съеживается.

— Не бойся! А ты открой! Нет, не сержант, а ты! — дядя Вася обращается ко мне.

Я иду в коридор, а он подпоясывается ремнем с портупеей и блестящей кобурой немецкого пистолета.

— Кто там?

— Милиция!

Снова свет фонаря, вспыхнув, ослепляет меня. Они входят не поздоровавшись и, оттолкнув меня от дверей и освещая себе путь фонарем, идут к нашим дверям, которые отворяют без стука. Войдя в комнату и увидев двух военных, переглядываются.

— Здравствуйте, — вежливо говорит им дядя Вася. — У нас принято, войдя в дом, здороваться.

Памятник опять смотрит на Капитана Немо, а тот с любопытством рассматривает нашу комнату, не проявляя ни смущения, ни грубости, ни вообще какого бы то ни было чувства. Полное молчание. И дядя Вася тоже с интересом рассматривает этих двоих.

Капитан Немо стоит в своей обычной манере — спокойно и просто, но с оттенком значительности, а Памятник — как всегда, нагло, выпятив живот и держа руки в карманах своих широчайших галифе и перебирая там что-то.

Мама застыла; брат неподвижно сидит на кровати и только по его дрожащим губам понятно, что он боится; Митрофанов преданно смотрит на дядю Васю, который первым, как я понимаю, не раскроет рта после своего приветствия, с которым обратился к пришедшим.

Капитан Немо нагибается к уху Памятника.

— Документики! — Памятник щелкает пальцами.

Не меняя позы и не переставая улыбаться, дядя Вася отвечает ему, протянув руку к коптилке и поправляя пламя:

— Вам ни я, ни мой ординарец не обязаны предъявлять документы, а от вас, раз вы вошли в дом, именно это прежде всего и требуется.

Памятник обращает свой взор к Капитану. Тот кивает. Памятник лезет в карман, достает книжку, подносит ее к лицу дяди Вася и, щелкнув корочками, как если бы он показывал фокус, уже собирается убрать.