Чтение онлайн

Стали мы тогда с твоим батюшкой думать и гадать: а нельзя ли нам как-то на волю откупиться? По пятьсот рублей требовалось внести за каждого, всего - полторы тыщи. Взять такие громадные деньги было неоткуда, за несколько жизней их не скопили бы. А тут еще, на беду, батюшка в бурлаки попал!

– А за что его барин наказал?

– Объявили, что за непокорство. А на самом деле меня он защищал. Налетел как-то на меня управляющий, стал ругать, что с уроком не справилась. А я как раз глаза переутомила, шить по многу часов не могла. Ильюша и осадил его, взял за плечи и вывел из нашей каморки. Тот барину пожаловался, и свершил князь суд скорый и неправый. Ну а остальное тебе ведомо. Бурлацкая лямка отцу не под силу оказалась. Когда домой из путины доставили, он уже кровью кашлял. Хорошо еще, не оставили, как других, умирать по дороге...

Будто темная туча, закрывшая солнце, воспоминание о недавней смерти отца погасило улыбку на родном лице, резко обозначило морщины. Эх, не стоило бы мне бередить свежую рану! Чтобы как-то отвлечь матушку от мрачных мыслей, возвращаюсь к началу разговора:

– Вот ты сказала, матушка, что нельзя живую красоту губить. А цветы? Живые они или неживые?

– Красота вся живая, сынок! И нельзя ее ни в каком виде рушить! Заруби себе это на своем курносом носу, ведь ты живописцем мечтаешь стать!

– А при чем здесь это?

– Превыше всего подобает живописцу, так же как и любому другому мастеру, красоту чтить! Хочешь, расскажу тебе о том одну историю?

Я беру матушку за руку, стараюсь не пропустить ни единого слова...

– Вырос в моем родном городе, - начала матушка, - в Нижнем Новгороде*, замечательный мастер, всем другим на удивленье. Иваном Петровичем Кулибиным величают его, запомни! В твоих, примерно, годах он уже кораблики разные и флюгерки из дощечек вырезал, меленку в овраге у ручья поставил, которая взаправду зерно молола, на гуслях играть научился. А как вырос - часовым рукомеслом в совершенстве овладел. Однажды такие часы сотворил, что даже саму царицу они поразили!

_______________

* Н и ж н и й Н о в г о р о д - ныне город Горький.

И за то художество необыкновенное - часы размером меньше гусиного яйца, которые и время показывали, и музыку по заказу играли, и театральное действо изображали, - взяли Кулибина механиком в Петербург. Он и там прославился, много разных полезных вещей изобрел.

Не знаю, правда то или нет, а только слышала я от людей вот что. Лет девяти-десяти отправился однажды Ваня Кулибин с другими ребятами на рыбалку. Закинули на ночь донки, спать легли. А под утро густой туман пал на воду, будто молоко. Проснулся Ваня раньше всех, услышал крики с того берега: "Перевозчик! Перевозчик!"

Не стал он никого будить, сел в лодку и погреб на голос. Ткнулась лодка носом в песок - никого! Звал он, звал припозднившегося путника, пока не охрип, никто к нему не вышел. Только обратно вернулся - снова тот же голос! Изо всех сил налег Ваня на весла, и опять - никого! Только на третий раз, как на заволжский берег переехал, явилась к нему девица невиданной красы, одетая в княжеское платье. Посадил он ее в лодку, а сам глаз от нее оторвать не может. Закружилась лодка его в тумане, а девица-краса молча сидит, только улыбается.

Тут Ваня испугался уже не на шутку, подумал даже, уж не нечистая ли сила водит? На счастье, услышал пение жаворонка над лугом, у перевоза. Взял на его трели и прибился к кустам ивняка, за версту, примерно, от перевоза.

Сошла девица-краса на берег и говорит:

– Благодарю, перевозчик, что не побоялся ко мне на помощь прийти и догадался, как выбраться из тумана. То тебе проверка была. А теперь полагается награда. Ударь меня веслом по плечу, я и рассыплюсь кладом: златом, серебром да драгоценными каменьями.

Вынул было Ваня весло из уключины, да рука у него не поднялась порушить такую красоту.

– Нет, - сказал, - не могу. Не надобно мне твоего злата-серебра, я не купец, у меня не богачество, а совсем другое на уме.

– Что же?
– удивилась девица-краса.

– Мастером отменным желаю стать. Таким, чтобы все знать, все уметь, самой сложной работы не пугаться!

– Ну что ж, - кивнула девица-клад, - раз красоту умеешь чтить, будь по-твоему!

Обернулась оленем, рога серебряные, копытца золотые, - и исчезла в тумане.

Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:

– А какие еще полезные вещи изобрел механик?

– Арочный мост через большие реки, - стала перечислять матушка, наподобие свода в храме, фонарь, что в сотни раз свет свечи умножает, и еще многое - всего я и не запомнила. А о последнем изобретении Кулибина батюшка мне после путины сказывал.

– О каком же это?

– Раньше Ильюша даже не представлял, какой бурлацкий труд тяжелый. Однако в скором времени, может, и бурлакам легче станет. Механик Кулибин недавно из столицы в Нижний Новгород вернулся и придумал особливую водоходную машину. Без парусов, весел и бурлацкой тяги движет она суда против течения!

– Да разве такое возможно?

– Отец своими глазами ту машину видел.

– На что же она похожа?

– Издали ему показалось, будто бы мельничные колеса на борта расшивы навешены. Крутятся они, и расшива сама вверх по Волге плывет!

– Как же они крутятся без плотин?

Матушка только развела руками:

– Подрастешь, сам узнаешь...

3

Я просыпаюсь оттого, что больше всего на свете мне не хочется расставаться с матушкой. Боюсь, как бы снова - в который уже раз!
– не довелось увидеть во сне нашу разлуку, облить подушку слезами!

Вскоре после той памятной прогулки князь разлучил меня с матушкой. Я стал учиться на живописца в соседнем Макарьевском монастыре, а матушку продали богатому нижегородскому купцу и судовладельцу Осетрову. Купчую, разумеется, не составляли, чтобы не привлекать внимания к дважды незаконной сделке. Во-первых, купцы не имели права покупать крепостных, а во-вторых, по недавнему указу, семейных крестьян запрещалось продавать порознь и без земли.

Хотя Нижний Новгород находился всего в восьмидесяти верстах от Макарьева, за шесть лет разлуки мы не виделись ни разу.

Переписываться нам также запретили.

Лишь несколько раз, да и то с оказией, удалось нам обменяться весточками. Последний раз я получил записку от матушки полтора года назад.

Обучали меня в монастыре, как и других живописных подмастерьев, по давно заведенному образцу. Первые два года доверяли лишь мыть кисти, растирать краски, грунтовать доски для икон да, заглядывая через плечо наставнику, наблюдать за его работой. Следующие два года позволяли малевать лишь фон и тулова святых. И только последние два - разрешали писать их лики.