Чтение онлайн

– Не плачь, двоюродный братец, для этого нога тебе вовсе не нужна, - возразила она, склоняясь над кроватью с тем же самым жестом, что, находясь в бреду, он видел не раз.

Спустя три дня они поженились в наскоро проведённой церемонии в одной из великолепных приёмных роскошного дома министра в присутствии обеих семей. Ввиду сложившихся обстоятельств, это была частная свадебная церемония, однако даже только самых близких родственников набралось девяносто четыре человека. Северо появился перед гостями бледным и слабовольным, сделав стрижку под Байрона. Щёки молодого человека были чисто выбриты, да и выглядел он нарядно – в рубашке с отутюженным воротником и золотыми пуговицами и в шёлковом галстуке, только вот сидел он в кресле на колёсах. На то, чтобы придумать наряд невесты и сообразить соответствующее приданое, совершенно не было времени, однако родные и двоюродные сёстры собрали ей два баула, полных домашней одежды, которую вышивали годами для своего приданого. Молодая женщина оделась в платье из белого атласа, а голову украсила бриллиантовой с жемчугом тиарой, которую любезно одолжила дядина жена. На сохранившейся свадебной фотографии она выглядит бесподобно, стоя рядом с креслом своего мужа.

Этот вечер ознаменовался семейным ужином, на котором, однако, не присутствовал Северо дель Валье, потому что его слишком утомили эмоции подходящего к концу дня. После того, как разошлись гости, тётя Нивеи отвела ту в уже приготовленную отдельную комнату. «Я сожалею, что твоя первая брачная ночь выдалась такой…», - пробормотала добрая сеньора, слегка зардевшись румянцем. «Не волнуйтесь так, тётя, молитвы к Богородице утешат меня», - возразила на это молодая девушка.

Она подождала, пока уснёт весь дом. И когда уверилась, что в нём не стало ни одной живой души, за исключением солёного ветра с моря, в основном, разгуливающего среди деревьев в саду, то осторожно отправилась по длинным коридорам всё ещё чужого дворца и спустя некоторое время вошла в комнату Северо. Монахиня, нанятая для того чтобы блюсти сон больного, сама удобно раскинулась в кресле, где глубоко и мирно почивала. Северо же, тем временем, бдел, ожидая свою любимую. Она поднесла палец к губам, призывая молодого человека вести себя тихо, затем потушила газовые лампы и проникла к нему в постель. Нивея воспитывалась у монахинь и происходила из живущей по старинке семьи, где никогда не упоминалось о предназначениях тела и ещё менее обо всём, связанном с воспроизведением рода человеческого. Но, с другой стороны, девушке уже стукнуло двадцать лет, в груди билось пылкое сердце, и к тому же юная особа отличалась хорошей памятью. Она очень хорошо помнила все тайные игры со своим двоюродным братом, что происходили по тёмным углам, форму тела Северо, душевное волнение от никогда не насыщаемого удовольствия, от так называемого очарования греха. В это время их обоих сдерживали стыдливость и вина, и двое выходили из запрещённых углов, слегка дрожа, порядком истощённые и с пылающей жаром кожей. В те годы, проведённые врозь, у каждого было время вновь мысленно пережить всё - вплоть до мгновений, разделённых друг с другом, и взглянуть на детское любопытство как на глубокое чувство любви. Кроме того, она пользовалась в своих интересах библиотекой родного дяди Хосе Франсиско Вергара, человека свободомыслящего и современного, кто не мирился с какими-либо ограничениями своих умственных желаний и ещё менее того не выносил религиозной цензуры. Когда Нивея сортировала книги по науке, искусству или на военную тематику, то случайно обнаружила способ открыть некую потайную полку. Так она очутилась перед целым собранием презренных романов, занесённых церковью в чёрный список, а также эротических текстов. Среди них была и занимательная коллекция японских и китайских рисунков, изображающих вверх тормашками пары людей в зачастую физиологически невозможных позах, однако ж, способных вдохновить даже самого аскетичного человека с большей долей здравого смысла и обладающего таким богатым воображением, как и она сама. Тем не менее, самыми поучительными текстами оказались порнографические романы некой Анонимной Дамы, кое-как переведённые с английского на испанский язык. Их-то молодая девушка, пряча в портфель, и забирала один за другим, осторожно читала и снова тайком ставила на то же место – совершенно напрасная предусмотрительность, потому что дядя был всё больше занят военной кампанией, а в этом огромном дворце больше никто в библиотеку и не заходил. Ведомая подобными книгами, молодая девушка исследовала собственное тело, изучала элементарные понятия древнейшего искусства человечества и готовилась к тому дню, когда наконец-то сможет применить теорию. Она, конечно же, знала, что совершала ужасный грех – а удовольствие всегда и есть грех – и всё же избегала обсуждать данную тему со своим исповедником, ведь той казалось, что получаемое сейчас и в будущем удовольствие было вполне равнозначно риску оказаться в адском огне. Девушка молилась, чтобы смерть не захватила её врасплох, и до того, как испустить дух, ей бы удалось признаться в том времени наслаждения, что и предоставляло чтение известных книг. Она никогда и не предполагала, что подобное самообразование в один прекрасный день поможет вернуть к жизни человека, которого столь сильно любила и с кем занималась этим в трёх метрах от спящей монахини. Начиная с первой, проведённой совместно с Северо ночи, Нивея взяла себе за правило угощать монахиню чашкой горячего шоколада с несколькими сухими печеньицами, когда сама уже было собиралась проститься с мужем, а затем и удалиться в свою комнату. Тот шоколад содержал дозу валерьянки, способную усыпить даже верблюда. Северо дель Валье никогда себе и представить не мог, что его целомудренная двоюродная сестра оказалась способной на столько и таких необычных героических поступков. Рана в ноге, что вызывала у него колющую боль, лихорадку и слабость, ограничивала мужчину несколько пассивным поведением. Хотя именно то, в чём у него недоставало силы, и наводило молодую девушку на мудрые решения. У Северо не было ни малейшего понятия, что, оказывается, такие выходки вполне реально осуществить, хотя, и он в этом не сомневался, христиане подобным образом себя не ведут, однако всё это никак не мешало прибегать к ним в полной мере. Всё же было совсем не так; ведь он знал Нивею с самого детства и думал, что двоюродная сестра, должно быть, узнала об этом в турецком гареме. Однако его несколько тревожил способ, которым девушка научилась стольким разнообразным уловкам настоящей публичной женщины, хотя мужчине хватало соображений не спрашивать её об этом. Молодой человек покорно следовал за ней по своеобразной дороге чувств, докуда, конечно, позволяло его собственное тело, по ходу дела полностью истощая свою душу. Оба под простынями пытались повторить позы, описанные в порнографических романах, хранившихся в библиотеке уважаемого военного министра, и другие, которые тотчас придумывали сами, побуждаемые желанием и любовью, однако ж, ограниченные перебинтованной культёй и храпящей в кресле монахиней. Рассвет заставал их врасплох, трепещущих в невероятном переплетении рук, со слившимися и дышащими в унисон ртами, и как скоро в окне зачиналось великолепие наступавшего дня, так же быстро, словно тень, девушка ускользала обратно к себе в комнату. Прежние игры переросли теперь в некую похотливую гонку, оба ласкали друг друга с ненасытным аппетитом, целовались, лизались и проникали куда только это представлялось возможным, причём всё происходило в темноте и ничем не нарушаемой тишине. То и дело заглушали собственные вздохи и кусали подушки, подавляя радостное сладострастие, что снова и снова возносило обоих к славе за столь короткое время тех неповторимых ночей. Часы летели пулей: едва Нивея, точно дух, появлялась в комнате и проникала в самые недра постели Северо, как уже наступало утро. Никто из них двоих так и не сомкнул глаз, ведь просто не могли позволить себе потерять ни минуты тех счастливых встреч. На следующий день молодой человек, точно новорождённый, спал до полудня, она же, напротив, встала рано со смущённым видом некой сомнамбулы и тотчас взялась за выполнение повседневных дел. По вечерам Северо дель Валье отдыхал на террасе в своём кресле на колёсах, смотря на уходящее за море солнце, тогда как супруга сидела рядом и клевала носом, вышивая скатёрочки. На людях оба вели себя, точно брат с сестрой, никаких взаимных прикосновений и почти что даже взглядов, но несмотря на это окружающие всё не находили себе место из-за испытываемого мучительного беспокойства, вызываемого поведением известной парочки. Двое же проводили день, то и дело считая часы, ожидая в бредовой горячности наступления определённого времени, пока они вновь смогут позволить себе объятия в кровати. То, чем они занимались по ночам, приводило в ужас самого доктора, их семьи и общество в целом, не говоря уж и о нанятой ухаживать монахини. Родственники и друзья живо обсуждали самопожертвование Нивеи, этой молодой невинной девушки столь ревностной католички, обрёкшей себя лишь на платоническую любовь, и душевную крепость Северо, потерявшего ногу и, защищая родину, окончательно загубившего свою жизнь. Интриги кумушек пустили слух, что, мол, на поле битвы молодой человек потерял не только ногу, но ещё и мужские признаки. Вот бедняжки, - вздыхая, бормотали про себя люди, даже толком не подозревая о том, что же на самом деле происходило с легкомысленной по своему виду парочкой.

За неделю спаивания монахини шоколадом и занятий любовью на манер египтян рана от ампутации чудом зажила, и исчезла лихорадка. Не прошло и двух месяцев, как Северо дель Валье уже ходил на костылях и начал поговаривать о деревянной ноге, пока, прячась в любой из двадцати трёх ванн дворца своего дяди, Нивею всё тошнило и тошнило. Когда не осталось больше никаких средств, за исключением разве что открыть семье беременность Нивеи, всеобщее удивление достигло таких размеров, что все стали считать эту беременность настоящим чудом. Самой скандальной в подобных обсуждениях, без сомнения, была монахиня, хотя Северо и Нивея всегда подозревали, что, несмотря на внушительные дозы валерьянки, у этой святой женщины была возможность многому научиться; та скорее притворялась спящей, дабы не лишать себя удовольствия шпионить за ними. Единственным человеком, кому удалось представить, каким образом они всё это делали, и кто не уставал нахваливать опытность влюблённой парочки, не переставая громко и от души смеяться, был сам министр Вергара. Когда Северо уже мог делать первые шаги на своей искусственной ноге, а живот Нивеи нельзя было скрыть, влиятельный дядя помог паре обосноваться в другом доме и даже устроил на работу самого Северо дель Валье. «Стране и либеральной партии просто необходимы люди с такой отвагой, как у тебя», - сказал он тогда, но, отдавая должное правде, на деле Нивея оказалась куда смелее.

Я не была знакома с моим дедом Фелисиано Родригес де Санта Крус, он умер за несколько месяцев до того, как я приехала жить к ним в дом. С человеком случился апоплексический удар, когда тот сидел на почётном месте за столом очередного, устроенного в особняке Ноб Хилл банкета, и с трудом глотал пирог из оленины, запивая кушанье французским красным вином. Тогда несколько находившихся тут же подобрали мужчину с пола и кое-как положили умирающего на диван, с особой осторожностью укладывая красивую голову арабского принца на колени Паулины дель Валье. Она, чтобы подбодрить любимого, всё тому повторяла: «Не умирай, Фелисиано, послушай, вдов никто и никуда не приглашает…. Дыши, дружище! Дыши же, и я тебе обещаю, что сегодня непременно уберу задвижку с двери своей комнаты». Рассказывают, что Фелисиано даже удалось слегка улыбнуться, прежде чем его сердце пронзила сумасшедшая боль. И до сих пор существует бесчисленное количество снимков этого жизнерадостного, богатырского телосложения чилийца; человека настолько легко представить и поныне живым и здоровым, потому что тот вовсе и не позировал ни художникам, ни фотографам, напротив, своими спонтанными жестами он всецело производит впечатление неподдельного удивления. Смеялся, выставляя акульи зубы, обильно сопровождал свою речь жестами, двигался всегда уверенно и отчасти с наглостью пирата. С его смертью Паулина дель Валье пала духом, её охватила такая депрессия, что даже не смогла присутствовать на похоронах, а также ни на одном из многочисленных чествований, которые отдавал ему весь город. Так как никого из троих детей не было рядом, Паулине удалось взвалить ответственность за похороны на мажордома Вильямса и адвокатов семьи. Двое младших сыновей всё-таки приехали, хотя и несколько недель спустя. Матиас, не медля, предпочёл отправиться в Германию и, оправдываясь своим здоровьем, так и не появился у матери, чтобы просто по-человечески утешить. Впервые в жизни Паулина утратила всё своё кокетство, а также аппетит и интерес к бухгалтерским книгам, отказывалась выходить на люди и целые дни проводила в кровати. В подобном состоянии женщина никому не позволяла себя видеть; единственными, кто знал о её слезах, были служанки да Вильямс, притворявшийся, будто не понимает, что происходит, ограничиваясь лишь наблюдением с благоразумного расстояния, чтобы всегда смочь прийти на помощь, если его об этом попросят. Однажды вечером женщина случайно остановилась перед огромным роскошным зеркалом, занимающим полстены ванной комнаты, и увидела, наконец, ту, в кого превратилась: на неё смотрела жирная, вся в лохмотьях, ведьма с черепашьей головкой, увенчанной копной из седых косм. Дама издала неподдельный крик ужаса. Ни один человек в мире – и меньше всех Фелисиано – не заслуживал именно такого самоотречения, пришла она к выводу. Постепенно оценивая обстановку, поняла, что как раз сейчас и наступил подходящий момент для того, чтобы броситься на землю, в самые её недра, и вновь подняться на поверхность.

Тогда она позвонила в колокольчик, зовя таким способом своих служанок. Им та приказала помочь ей как следует вымыться и принести парик. Начиная с этого дня, женщина, проявив железную волю, окончательно оправилась от траура, и причём без какой-либо иной помощи, за исключением, пожалуй, внушительных гор различных сладостей и продолжительных, принимаемых в лохани, ванн. Ночь же захватывала её врасплох, и, как правило, делала это открыто и прямо в ванной, хотя плакать женщина всё же перестала. На Рождество из своего затворничества дама, наконец-то, вышла в свет, и, несмотря на несколько лишних килограмм, по-прежнему идеально сложенная. И тогда, нимало удивившись, всё-таки убедилась, что мир без неё и не думал переставать вращаться вокруг своей оси и, более того, ни одна душа по ней не скучала, что, впрочем, и побудило женщину определённо и прочно заново встать на ноги. И не позволила бы того, чтобы её не замечали, - твёрдо решила для себя дама; ведь той только что исполнилось шестьдесят лет, и подумывала пожить ещё не менее тридцати – а для того, чтобы огорчать своих близких, жить дольше было даже и ни к чему. Женщина носила траур всего несколько месяцев, и это было лишь меньшее, что могла бы сделать из уважения к Фелисиано. Хотя ему бы не понравилось увидеть её похожей на одну из тех греческих вдов, обрекающих себя носить чёрные одеяния всю оставшуюся жизнь. Дама наметила свой новый гардероб преимущественно пастельных тонов уже на следующий год, а также путешествие по Европе в своё удовольствие. Всегда хотела съездить в Египет, хотя Фелисиано постоянно высказывался, что, мол, это лишь страна песка и мумий, где всё интересное случилось три тысячи лет назад. Теперь же, оставшись одна, вполне могла бы осуществить свою мечту. Вскоре всё же поняла, до чего изменилась жизнь, и сколь мало стало её уважать общество Сан-Франциско. Ни за какие деньги оно не смогло бы простить её испанское происхождение и акцент простой поварихи. Как, шутя, сама и говорила, её перестали куда-либо звать, уже не была первой, кто получал приглашения на праздники, а также её не просили присутствовать на торжественном открытии больницы или памятника. А со временем даже и имя этой женщины перестали упоминать на страницах общественных изданий и практически не замечали в опере. Одним словом, даму вообще перестали где-либо принимать. С другой стороны, расширить своё дело в подобных условиях оказалось задачей непростой, потому что, оставшись без мужа, одновременно лишилась и тех, кто бы смог представить её в состоятельном обществе местных финансистов. Дама произвела тщательный подсчёт своего состояния и поняла, что её трое детей проматывали деньги куда быстрее, нежели сама смогла бы их заработать; у неё повсюду были долги, но ещё до своей кончины Фелисиано всё-таки сделал несколько провальных манипуляций, не посоветовавшись с женой. Та не была столь богатой, как себе думала, но и о каком-либо разорении тоже не шла речь. Женщина позвала Вильямса и приказала тому нанять декоратора, который бы взялся за переделку гостиниц, шеф-повара для организации ряда званых обедов, что предложила бы под Новый год, а также занимающегося путешествиями человека, с которым планировала поговорить о Египте, и портного, чтобы обсудить свои новые наряды. Вот за подобными вещами дама постепенно и пришла в себя от вызванного неожиданным вдовством шока, от которого также помогли и принятые чрезвычайные меры. Именно в этот момент в её доме появилась девочка, одетая в платье из белого поплина, кружевную шапочку и лакированные туфельки, держась за руку женщины, одетой в траурное платье. Обе были ни кем иным, как Элизой Соммерс и её внучкой Авророй, с которыми Паулина дель Валье не виделась примерно лет пять.

– Вот я и привела к вам девочку, как вы сами и хотели, Паулина, - грустно сказала Элиза.

– Святый Боже, что же случилось? – охваченная неподдельным удивлением, спросила Паулина дель Валье.

– Мой муж умер.

– Вижу, что теперь мы обе вдовы… - прошептала Паулина.

Элиза Соммерс объяснила ей, что теперь не сможет заботиться о внучке, потому что должна отвезти труп Тао Чьена в Китай, как ему всегда это и обещала. Паулина дель Валье позвала Вильямса и приказала тому проводить девочку в сад, чтобы показать ребёнку настоящих индюков, пока сами немного поговорят.

– Когда вы думаете вернуться, Элиза? – спросила Паулина.

– Возможно, это путешествие будет очень долгим.

– Я не хочу привязываться к девочке, когда я знаю, что через несколько месяцев придётся вернуть малышку. Моё сердце этого просто не выдержит.

– Я вам обещаю, что подобное не произойдёт. Вы сможете предложить моей внучке гораздо лучшую жизнь, нежели смогу дать девочке я. Ведь я теперь почти как неприкаянная. Без Тао мне нет никакого смысла и дальше жить в Чайна-тауне, и среди американцев я тоже всё никак не устроюсь, да и в Чили мне совершенно нечего делать. Я повсюду иностранка, но всё-таки мне очень хочется, чтобы у Лай-Минг были прочные корни либо же семья и хорошее образование. Северо дель Валье, её законному отцу, вообще-то следует позаботиться и о девочке, однако ж, сам человек сейчас далеко, и у него уже другие дети. Так как вы всегда хотели иметь девочку, я подумала, что…

– Вы очень хорошо поступили, Элиза! – прервала её Паулина.

Паулина дель Валье до конца выслушала трагедию, что привела Элизу Соммерс в такое уныние, а также выяснила подробности об Авроре и даже ту роль, что играл в судьбе малышки Северо дель Валье. Не зная, каким образом это произошло, однако в ходе разговора постепенно куда-то пропала вся злость и гордость, и, взволнованная, она очутилась в объятиях женщины, которую буквально только что считала своим худшим врагом. Теперь же искренне благодарила ту за невероятное благородство, заключающееся в доверии ей внучки, и клялась, что станет настоящей бабушкой, хотя и не такой доброй, какой, разумеется, была она вместе с Тао Чьеном. И всё же женщина намеревалась посвятить свою оставшуюся жизнь заботам об Авроре и подарить малышке настоящее счастье. Именно это и стало бы её наиважнейшей задачей в нашем мире.

– Лай-Минг девочка не глупая. И в скором времени та начнёт спрашивать о своём отце. Но почти до недавнего времени она считала, что её отцом, дедом, лучшим другом и даже Богом был один и тот же человек: Тао Чьен, - сказала Элиза.

– Что вы хотите, чтобы я ей сказала, если вдруг девочка сама об этом спросит? – захотела узнать Паулина.

– Скажите ей правду, её всегда легче всего понять, - посоветовала женщине Элиза.

– Что мой сын Матиас её биологический отец, а мой племянник Северо – законный?

– А почему бы и нет? И скажите малышке, что её мать звали Линн Соммерс, и та была доброй и красивой молодой женщиной, - прошептала Элиза слабым голосом.

Две бабушки попутно вспомнили и о том, что не стоит запутывать внучку ещё больше, а для этого лучше уж решительно разлучить девочку с родственниками по материнской линии, чтобы она впредь не говорила по-китайски, а также чтобы больше не было какой-либо связи с таким её прошлым. В пять лет к разуму дети ещё не прибегают, - к такому выводу пришли обе бабушки; со временем же маленькая Лай-Минг забыла бы и о своём происхождении, и о травме, что нанесли девочке недавно случившиеся события. В свою очередь Элиза Соммерс обязалась впредь не пытаться как-либо общаться с девочкой, а Паулина дель Валье искренне обещала обожать её точно родную дочь, которую страстно желала всю свою жизнь, но кого у неё так и не было. Женщины распрощались, наскоро обнявшись, и Элиза вышла из чёрного хода, чтобы внучка не видела её уходящей.

И я до сих пор очень сожалею, что эти две добрые сеньоры, мои бабушки Элиза Соммерс и Паулина дель Валье, сами решили мою судьбу, так и не позволив мне принять в ней какое-либо участие. С огромной решимостью в свои восемнадцать лет Паулина сбежала из монастыря с остриженной наголо головой, чтобы где-нибудь скрыться со своим женихом. С помощью неё же в двадцать восемь нажила состояние, перевозя на судне доисторический лёд. А теперь моя бабушка Паулина также решительно настаивала на полном уничтожении сведений о моём происхождении. И если бы не ошибка самой судьбы, из-за которой в последний момент рухнули все её планы, задуманное удалось бы осуществить. Я очень хорошо помню своё первое, оставшееся от неё, впечатление. Женщина видела меня входившей на территорию дворца, что возвышался на холме, и как я пересекала сады с зеркалами вод и подстриженными кустарниками. Я же в свою очередь отметила мраморные ступеньки с огромными, в натуральную величину, львами, расположенными по обеим сторонам лестницы, двойную дверь тёмного дерева и обширный зал, куда проникал свет через цветные витражи в величавом своде, что венчал крышу. Я никогда ещё не была в подобном месте, поэтому одновременно ощущала как очарование, так и страх. Вскоре я очутилась перед украшенным барельефом креслом, которое, как трон королева, занимала Паулина дель Валье. Так как я неоднократно видела её восседавшей в одном и том же кресле, то мне совсем не трудно вообразить себе вид этой женщины и в первый день. Та представляется мне украшенной множеством драгоценностей и таким количеством ткани, которого вполне хватило бы на занавески – одним словом, передо мной предстала некая величественная дама. Казалось, на её фоне остального мира и вовсе не существовало. У женщины был красивый голос, именитая естественная изящность и белые, один к другому, зубы, являвшиеся результатом превосходно сделанных из фарфора зубных коронок. К тому времени у неё, разумеется, были уже седые волосы, однако дама до сих пор придавала им тот же каштановый оттенок своей юности и увеличивала объём причёски за счёт ряда умело уложенных накладок из волос наподобие напоминавшего башню пучка. Раньше я нигде не видела творение таких размеров, однако ж, идеально подходящего габаритам и великолепию её особняка. Теперь, наконец-то, узнав о случившемся в предшествующие этому моменту дни, я поняла, до чего же было несправедливо приписывать мой испуг лишь этой устрашающей бабушке. Когда меня привели в дом, ужас был неотъемлемой частью моих пожиток, состоящих из небольшого чемодана и китайской куклы, в которую я тогда крепко вцепилась. После того как я погуляла по саду и посидела в огромной пустой столовой с чашей с мороженым, Вильямс отвёл меня в зал с акварелями. Там, как я предполагала, меня ждала бабушка Элиза, но вместо неё почему-то встретилась с Паулиной дель Валье. Она подошла ко мне хитро, словно пыталась поймать нелюдимого кота, и сказала, что очень меня любит, и что отныне и впредь я буду жить в этом огромном доме, и у меня будет много кукол, а также пони и небольшая карета.