Чтение онлайн

Женщина боялась оставаться в деревне, потому что там её мужу было чрезвычайно трудно с ней общаться, поскольку в самый разгар революции, что ныне имела место в стране, почта, как правило, терялась, а в сельскую местность практически и не доходила.

Уже в самом начале своих взаимоотношений с Северо, когда Нивее стала очевидна её собственная плодовитость, та поняла, что если способна осуществлять повседневный уход за собой, пытаясь по-прежнему уединяться в стенах дома при каждой беременности и родах, оставшаяся жизнь так и пройдёт в заточении. Поэтому женщина решила больше не окутывать тайной будущее материнство и поскольку с выпиравшим брюхом ходила не иначе как гоголем, в целом, к великому ужасу «приличного» общества, напоминая потерявшую всякий стыд крестьянку, то и рожала без лишних кривляний. Затем она провела в одиночестве всего лишь три дня – вместо сорокадневного срока, как того требовал врач -, по истечении которых выходила куда угодно, и даже митинги суфражисток, к коим сама и принадлежала, неизменно посещала в сопровождении собственных малышей и нянек. Последние представляли собой девочек-подростков, чья жизнь никогда не выходила за пределы деревни и уготовила им лишь долю служанок вплоть до смерти, если только бедняжки случайно не забеременеют либо же выйдут замуж, что, собственно, было маловероятно. Эти самоотверженные девушки росли, чахли и умирали в стенах дома, спали в грязных, с жирными пятнами, комнатах без окон и питались остатками с главного стола. Они обожали детей, которых волею судьбы выпало растить, особенно мальчиков. Тогда как дочери, выйдя замуж, покидали дом, в какой-то степени считаясь частью приданого, и отправлялись прислуживать уже новому поколению. Во времена, когда всё, касаемое материнства, держалось в тайне, я в свои одиннадцать лет, благодаря нашей, совместной с Нивеей, жизни, обучилась тому, на что любая другая девочка моего круга даже не обращала внимания. В деревне, когда, как правило, животные начинали спариваться или рожать, девочек силой держали дома, закрывая даже ставни, ведь по-прежнему исходили из основ, заключающихся в том, что подобные естественные отправления травмировали наши чувствительные души и сеяли в наши головы одни порочные мысли. И были правы, потому что роскошное зрелище, которое демонстрировал храбрый дикий конь, взбираясь на очередную кобылу, что я увидела совершенно случайно в земельном владении своих двоюродных братьев и сестёр, до сих пор воспламеняло мою кровь. В наше время, когда на дворе уже давно стоит 1910 год, и когда двадцатилетняя разница в возрасте между мной и Нивеей практически исчезла, и теперь она, скорее, моя подруга, нежели тётя, я узнала, что ежегодные роды никогда не являлись для молодой женщины серьёзным препятствием. Беременная или же нет, она всё равно с откровенным бесстыдством шалила вместе с мужем. Как-то раз, ведя очередную доверительную беседу, я спросила, почему же родилось столько детей – а было их пятнадцать, правда, выжили лишь одиннадцать. Она мне ответила, что иначе было и нельзя, ведь ни одно из мудрых средств так и не дало результата, равно как и оказались бесполезными различные советы французских повивальных бабок. От огромного истощения женщину спасла неистовая физическая сила, которой наделила её природа, и жизнерадостная позиция - ведь только благодаря данным качествам и удалось не запутаться в затруднительном положении, сложившемся на личном фронте. Растила детей, прибегая к тому же принципу, по какому всегда занималась домашними делами: раздавая поручения направо и налево. Едва родив, женщина туго перевязывала грудь и передавала малышку кормилице; в доме жило практически столько же нянек, сколько было детей. Лёгкость, с которой рожала Нивея, её собственное отменное здоровье и благополучное разрешение от бремени спасло близкие отношения с Северо; любому было нетрудно догадаться о страстных ласках, что объединяли их обоих. Она мне рассказывала, что благодаря запрещённым книгам, которые некогда тщательно прочла в библиотеке своего дяди, научилась поистине фантастическим любовным позам, включая и самые спокойные, подходящие любящим друг друга людям, но ограниченным в движениях, как, собственно, и было в их случае. Его сдерживала ампутированная нога, а её – беременное брюхо. Уж и не знаю, каковым являлось любимое кривляние этой пары. Тем не менее, воображаю себе, что моменты самого высшего наслаждения случались как раз тогда, когда оба играли в потёмках, не производя ни малейшего шума, словно в комнате присутствовала монахиня, едва не засыпавшая от шоколада с валерьянкой и мучимая желанием согрешить.

Новости о революции проходили строгую цензуру правительства, однако ж, людям всё было известно ещё до того, как происходило на самом деле. Мы узнали о конспирации только потому, что о ней объявил один из моих старших двоюродных братьев, который практически незаметно появился в доме в сопровождении некоего жильца земельного владения, слуги и личной охраны. После ужина он вместе с Фредериком Вильямсом и моей бабушкой надолго заперлись в кабинете; я же притворилась, что читаю в углу, одновременно не упуская ни слова из их разговора. Мой двоюродный брат представлял собой светловолосого статного здоровяка – правда, с кудрявыми волосами и глазами женщины -, импульсивного и привлекательного молодого человека, который вырос в деревне и обладал необходимым навыком, чтобы объезжать лошадей. Это, пожалуй, единственное, что я о нём помню. Мужчина объяснил, что некоторые молодые люди, и он сам в их числе, всячески стремились подорвать несколько мостов, чтобы обстрелять правительство.

– И кому же пришла в голову столь блестящая идея? У них есть главарь? – саркастически спросила моя бабушка.

– Главаря всё ещё нет; мы выберем его, лишь когда объединимся.

– И сколько их придёт, сынок?

– Нас почти сотня, а вот сколько придёт, я точно не знаю. Далеко не все догадываются, для чего мы их зовём, об этом мы сообщим позже – из соображений безопасности, понимаете, тётя?

– Понимаю. Они ведь все такие же молодые люди, как и ты? – захотела узнать моя бабушка, всё больше беспокоясь.

– Среди нас есть ремесленники, рабочие, сельские жители и кое-кто из моих друзей.

– И какое у них оружие? – спросил Фредерик Вильямс.

– Сабли, ножи и думаю, что найдётся несколько карабинов. Мы, разумеется, должны раздобыть ещё и порох.

– Лично мне это кажется безрассудством в высшей степени! – не выдержала моя бабушка.

Они всячески пытались отговорить молодого человека, хотя подобные речи он слушал не иначе, как притворившись терпеливым. Однако было очевидно, что решение уже принято, а момент изменить своё мнение пока не наступил. Когда он ушёл, то унёс с собой в кожаной сумке огнестрельное оружие из коллекции Фредерика Вильямса.

Двумя днями позже мы узнали, что произошло в результате заговора, имевшего место в земельном владении, находившемся в нескольких километрах от Сантьяго. Ещё не наступил вечер, как повстанцы прибыли в домик пастухов, где, нисколько не сомневаясь, считали, что находятся в безопасности. В их небогатом жилище, за обсуждением, молодые люди провели не один час ввиду того, что располагали сравнительно небольшим количеством оружия и планом по переходу к повсеместному наступлению. Как раз его-то собравшиеся решили отложить и провести в домике ночь в весёлой дружеской обстановке, а на следующий день просто исчезнуть. Тогда люди даже не подозревали, что их выдали. В четыре утра на местечко всеми своими силами обрушились девяносто всадников и сорок пехотинцев из правительственных войск. Они совершили столь быстрый и точный манёвр, что попавшие в окружение так и не смогли защититься, почему и отступили, убеждённые, будто находились вне опасности, ввиду того, что до сих пор не совершили никакого преступления, разве что решили объединиться, не получив на то соответствующего разрешения. Подполковник, отвечая за целый отряд, окончательно свихнулся во вспыхнувшей тут же перебранке и, ослеплённый гневом, выволок вперёд первого попавшегося пленного, которого, применив пули и штык, разорвал на куски. Затем он отобрал ещё восьмерых и расстрелял тех в спину. Вот таким образом и продолжались зверские побои да убийства, и прежде чем забрезжил день разбросанными то тут, то там лежали шестнадцать тел. Полковник открыл винные погреба земельного владения, после чего указал пьяному войску, чересчур осмелевшему ввиду безнаказанности, на крестьянских жён. Обезумев, солдаты подожгли дом и столь дико поиздевались над управляющим, что были вынуждены расстрелять его в сидячем положении. Меж тем из Сантьяго продолжали поступать распоряжения, однако военные действия не столько сдерживали дух солдатни, сколько лишь ещё больше разжигали пыл насилия. На следующий день, после длящейся не один час адской обстановки, наконец, поступили распоряжения, написанные собственноручно, буква к букве, самим генералом. «Чтоб все сию минуту пришли в состояние готовности». Так войско и поступило. Затем трупы отвезли на пяти вагонетках и сбросили в общую яму, однако народ поднял такой невообразимый вопль, что, в конце концов, их вернули семьям.

Когда стало смеркаться, принесли тело моего двоюродного брата, которое потребовала моя бабушка, прибегнув к своему общественному положению и личным связям. Его доставили завёрнутым в испачканную кровью накидку и тайно расположили в комнате, где и устроили покойного как можно лучше и лишь затем показали матери и сёстрам. Сидя на лестнице и шпионя, я видела, как в доме появился кавалер в чёрном сюртуке и чемоданчиком со всем необходимым, чтобы избавиться от трупа. Служанки же, тем временем, обсуждали, что, мол, уже давно ходили слухи о некотором мастере по бальзамированию, кто способен устранить следы расстрела с помощью грима, корректирования и специальной, применяемой к матрацам, кривой иглы. Фредерик Вильямс вместе с бабушкой преобразовал роскошную гостиную в настоящую молельню, в которой обустроили даже алтарь с большими восковыми свечами в высоких канделябрах.

Когда на рассвете стали прибывать экипажи с членами семьи и друзьями, весь дом убрали цветами. Мой двоюродный брат, опрятный, прилично одетый и без намёка на страдания покоился в великолепном гробу из красного дерева с серебряными болтами. Женщины, находившиеся в глубоком трауре, плача и молясь, занимали двойной ряд стульев, тогда как мужчины намечали себе план мести, сидя в золочёной гостиной. Слуги то и дело подавали всем закуски, словно взрослые присутствовали на очередном пикнике, а мы, дети, также одетые в чёрное, по большей части играли, давясь смехом от того, что понарошку расстреливали друг друга. Мой двоюродный брат и кое-кто из его товарищей бодрствовали у себя дома целых три дня, пока церковные колокола безостановочно звонили по умершим мальчикам. Власти так и не осмелились в это вмешаться. Несмотря на строжайшую цензуру, царившую в те годы в стране, не осталось ни одного человека, кто бы ни знал о случившемся. Эта новость разлетелась повсюду, точно мелкий порох, а ужас произошедшего одинаково потряс как сторонников правительства, так и революционеров. Президент не хотел слышать никаких подробностей и отказался от какой-либо ответственности, как, впрочем, он реагировал и на свинство, характеризовавшее поведение большей части военных и ужасного Годоя.

– Их убили, расстреляв в упор, на совесть, точно скотину. А иного нельзя было и ждать, такой уж мы кровожадный и лютый народ, - напомнила Нивея, скорее находясь в бешенстве, нежели предаваясь печали. Далее она попыталась объяснить, что на нашем веку уже случилось войн пять, что при беглом взгляде чилийцы - люди безобидные и рисующиеся перед другими вечно униженными. Это чувствовалось в частности и в речи, в которой они использовали слишком уж вежливые, а порой и уменьшительные слова (не будете ли вы так любезны, передайте мне стаканчик водички, пожалуйста). Хотя при первой же возможности народ не гнушается стать настоящими людоедами. Лучше было бы знать, откуда пошли наши корни, чтобы чётко понять себе наши же зверские наклонности, - говорила она, - ведь предки были куда более жестокими и гораздо выносливее испанских завоевателей. Они, пожалуй, единственные, кто осмелился прибыть пешком прямо в Чили, в доспехах, раскалённых докрасна под солнцем пустыни, преодолевая по пути худшие природные препятствия. Со временем те смешались с арауканцами, столь же храбрыми, как и они сами, единственным народом всего континента, который ещё никогда не порабощали. Индейцы ели пленных и их главарей, так называемых токи-военачальников, использовали церемониальные маски, сделанные из высушенной кожи своих притеснителей, причём отдавали предпочтение носившим бороду и усы, потому как сами были безбородые и безусые. Подобным образом они мстили белым, которые, если успевали, то в свою очередь сжигали их живыми, сажали на пики, отрубали руки и вырывали беднягам глаза. «Хватит уже! Я запрещаю тебе рассказывать такие зверства в присутствии моей внучки», - прервала её бабушка.

Побоище молодых заговорщиков был точно взрыв, послуживший толчком к окончательным сражениям гражданской войны. В последующие дни революционеры высадили армию в девять тысяч человек, поддерживаемую морской артиллерией. Все вместе, они продвигались к порту Вальпараисо на полном ходу и, словно огромное полчище гунн, в видимом невооружённым глазом беспорядке. Как ни странно, в сложившемся хаосе присутствовал яснейший план, потому что в считанные часы войско раздавило своих врагов. Правительственный резерв тогда потерял троих из каждого десятка мужчин, а армия революционеров заняла Вальпараисо и уже оттуда спешно готовилась продвигаться к Сантьяго и подчинить себе оставшееся население страны. Меж тем президент руководил войной из своего кабинета при помощи телеграфа и телефона. Несмотря на это, приходившие к нему сведения оказывались ложными, а собственные распоряжения правителя терялись в туманности лучеобразных волн, ведь большинство телефонисток принадлежало революционным бандам. Президент услышал новость о поражении как раз во время ужина. Будучи невозмутимым, он закончил есть, после чего приказал членам своей семьи укрыться в североамериканском дипломатическом представительстве. Правитель надел шарф, пальто и шляпу и в сопровождении друга отправился пешком в аргентинское дипломатическое представительство, которое стояло всего лишь в нескольких куадрах от президентского дворца. Там нашёл приют один из находящихся в оппозиции к правительству членов конгресса, с которым он вот-вот пересёкся бы в дверях, причём первый входил вконец сбитым с толку, а второй в то же время выходил, чувствуя себя победителем. Иными словами, преследователь стал преследуемым.

Революционеры шагали по столице, окружённые возгласами одобрения того же населения, что несколько месяцев назад аплодировало правительственным войскам. Буквально за несколько часов жители Сантьяго высыпали на улицу, повязав на руку красные ленты, – большинство праздновало победу, прочие же прятались, боясь самого худшего по отношению к ним же поведения солдатни и исполненной гордостью черни. Новые власти обратились к людям с призывом сотрудничать в обеспечении порядка и мира, что толпа истолковала по-своему. Она незамедлительно сплотилась в банды с начальником во главе, и таким способом обежала весь город со списками домов, которые следовало ограбить, причём на карте был чётко отмечен точный адрес каждого. Позже говорили, что подобные списки были составлены низко и подло, а толчком к их появлению послужило науськивание народа на реванш дамами из высшего общества. Возможно, всё было именно так, однако ж, мне известно, что Паулина дель Валье вместе с Нивеей отнюдь не способны пасть столь низко, несмотря на всю свою ненависть к сверженному правительству. На деле же случилось ровно наоборот – женщины спрятали у себя дома пару преследуемых семей, пока вне его стен постепенно сходило на нет народное исступление, и возвращалось унылое спокойствие предшествующего революции времени, по которому все так скучали. Ограбление Сантьяго выглядело процессом методическим и, если посмотреть со стороны, даже развлекательным, особенно в глазах так называемой «комиссии». Этот придуманный эвфемизм обозначал сформировавшиеся банды, впереди которых шёл предводитель, звоня в колокольчик и отдавая распоряжения. Среди них были, например, и такие: «здесь можно грабить, но только ничего мне не ломать, ребята», «а вот здесь сохраните мне документы, и только потом поджигайте дом», «а отсюда можете уносить, что только ни пожелаете, и крушить практически всё». «Комиссия» благоговейно выполняла поступавшие сверху распоряжения, а если здесь же оказывались и хозяева, то приветствовали последних, выказывая в их отношении хорошие манеры, а затем старались грабить людей так, будто устраивали радостную гулянку, на которой вели себя точно веселящиеся дети. Бесцеремонно вскрывали письменные столы, доставали важные бумаги и документы частного характера, которые незамедлительно передавали главному. Также не щадили мебель, размахивая топором направо и налево, уносили с собой то, что им нравится, а под конец ещё и обрызгивали стены парафином, чтобы было легче их поджечь. Из определённого помещения, занимаемого в дипломатическом представительстве Аргентины, отстранённый от должности президент Балмаседа слушал гул от царивших на улице беспорядков и, закончив править политический наказ постоянно при этом боясь, что члены его семьи тоже пострадают от ненависти народа, пустил себе пулю в висок. Служанка, принёсшая тем вечером правителю ужин, была последней, кто видел его при жизни. Ведь уже на следующее утро, в восемь часов, прилично одетого президента нашли в его собственной кровати, причём голова покоилась на испачканной кровью подушке. Эта пулевая рана тут же сделала человека настоящим мучеником, и в последующие годы он неизменно считался символом свободы и демократии, личностью, которую уважали даже самые злейшие враги. Как говорила моя бабушка, Чили – страна дурных воспоминаний. За буквально несколько месяцев, что длилась революция, чилийцев умерло в разы больше, нежели за четыре года гражданской войны.

Как только царившие беспорядки достигли своего пика, в доме появился Северо дель Валье. Бородатый и измазанный глиной, он решил отыскать жену, с которой не виделся с января месяца. Мужчина крайне изумился, встретив любимую с ещё двумя детьми, потому что в сумятице революции женщина просто забыла рассказать, что, когда он ушёл, сама уже была беременна. Близнецы хорошели с каждым днём и через пару недель приобрели почти человеческий вид, перестав походить на голубоватые чучела в морщинах, каковыми были при рождении. Нивея подпрыгнула и обвила руками шею мужа, и тогда впервые в жизни мне удалось присутствовать при долгом поцелуе в рот двух влюблённых друг в друга людей. Моя бабушка, временно лишившись рассудка, захотела отвлечь меня от подобной сцены, что, впрочем, ей так и не удалось, поэтому я до сих пор помню ужасное впечатление, которое произвёл на меня известный поцелуй, также отметив собой начало моего пылкого подросткового преобразования. Буквально за несколько месяцев я стала настолько странной, что окружающие больше не узнавали ушедшую в себя девушку, каковой я ныне и являлась. Я чувствовала себя скованной в бунтующем и требовательном теле, которое росло и крепло, страдало и пылало. Мне казалось, будто сейчас вся моя сущность заключалась лишь в растянутом животе, этакой пещере, которую я воображала себе испачканной кровью полостью, где уже начинала бродить какая-то жидкость, и в ней постепенно развивалась абсолютно чужая и ужасная флора. Я не могла забыть очаровательную сцену рожающей на корточках Нивеи при свете свечей, вид её огромного живота, увенчанного выступавшей пуповиной, худые руки этой женщины, крепко вцепившиеся в свисавшие с потолка верёвки. Мне ничего не стоило внезапно заплакать без видимой причины, равно как и страдать, а также мучить окружающих своими притворными истериками неудержимого гнева или же просыпаться на рассвете столь усталой, что у меня не было никаких сил подняться с постели. Сны о детях в чёрных пижамах, становясь более настойчивыми, возвращались всё чаще; и вместе с ними мне грезился нежный мужчина, непременно источающий аромат моря, который окутывал меня своим объятием. Как правило, я просыпалась, вцепившись в подушку и отчаянно желая, чтобы меня хоть кто-нибудь поцеловал так, как целовал свою жену Северо дель Валье. Я просто взрывалась от окружающего меня жара и по-настоящему замерзала изнутри. И совершенно утратила всякое спокойствие, столь необходимое для того, чтобы читать либо заниматься. Вместо чего я бегала по саду, наматывая круги, точно бешеная, тем самым стараясь как-то подавить мучившее меня желание завыть. Я представляла себя погружённой в лагуну, где топтала водяные лилии, одновременно боясь мечущихся там же красных рыбок, являвшихся гордостью моей бабушки. Вскоре я обнаружила самые чувствительные точки тела, которые ласкала тайком, не понимая, отчего подобное считалось грехом, когда меня, напротив, таковые действия скорее успокаивали. Я сходила с ума, как и многие другие девушки, становящиеся, в конце концов, настоящими истеричками, и всё же не осмеливалась заговорить с бабушкой о своём нынешнем состоянии. С Паулиной дель Валье также происходили изменения: в то время как моё тело расцветало, её, напротив, сохло, что сопровождалось загадочными недомоганиями. Их, включая и своего врача, она ни с кем не обсуждала, как всегда оставаясь верной своей теории. Она же заключалась в том, что нужно всего лишь вести себя как подобает и как можно дольше прятать старость, загнав последнюю в угол и не издавая при этом старческих хрипов, вздохов и кряхтений. На неё тяжким грузом давила полнота, женщина страдала расширением вен. К тому же болели кости, не хватало воздуха и приходилось мочиться буквально по капле, иными словами, уже были налицо все те несчастья, о которых я догадывалась по незначительным признакам, но бабушка всё ещё держала подобные неприятности в строжайшей тайне. Сеньорита Матильда Пинеда, как никто другой, помогла мне пережить переходный возраст, но впоследствии полностью исчезла из моей жизни, выгнанная моей же бабушкой. Немного погодя уехала и Нивея вместе с мужем, детьми и няньками, столь же беззаботная и весёлая, как и приехала, оставив после себя огромную пустоту в этом доме. Теперь в нём было очень много свободных комнат и недоставало шума – без неё самой и детей особняк моей бабушки превратился в настоящий мавзолей.