Чтение онлайн

– А всё потому, что у вас есть капитал и образование, тётя. Но сколько таких, как вы? Мы должны бороться за право голоса, вот что идёт у нас первым пунктом.

– Ты свихнулась, Нивея.

– Да нет ещё, тётя, ещё нет…

Моего отца разместили на первом этаже в одной из гостиных, преобразованной в спальню, потому что человек уже не мог подниматься по лестнице. Также ему определили и проверенную служанку, ходившую, точно его собственная тень, и ухаживающую за больным днём и ночью. Семейный доктор предположил диагноз в несколько поэтической форме, «хроническое завихрение крови», - сказал он моей бабушке, потому что предпочёл не сталкивать её с правдой. Я же, напротив, полагала, что для всех остальных было очевидно следующее, а именно: моего отца истощило венерическое заболевание. Шёл последний этап его жизни, когда уже мало чем могли помочь всякого рода припарки, пластыри и сулема, другими словами, наступил тот этап, которого человек предполагал избежать во что бы то ни стало. Тем не менее, сын Паулины дель Валье был вынужден его выстрадать, ведь покончить с собой раньше, как годами то и планировал, так и не хватило смелости. Из-за боли в костях человек едва мог шевелиться, утратил возможность ходить, и у него практически ослабела способность мыслить. Несколько дней беднягу одолевали ночные кошмары, он совсем не просыпался, постоянно шепча непонятные истории. Хотя на подобном фоне были и моменты совершенного просветления, и, когда морфий существенно облегчал одышку, человек мог даже смеяться и что-то вспоминать. Тогда он, как правило, звал меня и просил присесть рядом. Бедняга проводил день в кресле перед окном, бесконечно смотря на сад, неизменно поддерживаемый диванными подушками, а также окружённый книгами, журналами и подносами с лекарственными средствами. Служанка сидела неподалёку и вязала, однако всегда была внимательная к его нуждам. Сама девушка была человеком молчаливым и угрюмым, тем единственным, кого только и терпел рядом с собой страдающий Матиас, потому что она относилась к нему без всякой жалости. Моя бабушка позаботилась о том, чтобы создать своему сыну весёлое и ненадоедающее окружение. Она повесила ситцевые занавески, стены же оформила обоями жёлтых тонов. А ещё следила за тем, чтобы на столах всегда стояли свежие цветы из её сада, и соорудила связку верёвок, к которым прибегала несколько раз в неделю, и с их помощью играла любимые классические мелодии сына. И всё же ничему не удавалось скрыть запах лекарств и определённость того, что в комнате кто-то явно себя гробил. Поначалу я питала отвращение к живому трупу, однако ж, когда я окончательно смогла победить испуг и по настоянию бабушки стала его навещать, вся моя жизнь разом изменилась.

Матиас Родригес де Санта Круз приехал в наш дом как раз тогда, когда я только-только вступила в отрочество, и сразу же дал мне то, в чём я более всего и нуждалась. Как-то раз придя в себя, но в то же время находясь под утешительным воздействием лекарств, этот человек объявил, что именно он мне и отец, однако подобное открытие прозвучало столь обыденно, что нисколько меня не удивило.

– Линн Соммерс, твоя мать, была самой красивой женщиной, кого я видел в своей жизни. И меня радует, что ты не унаследовала её красоту, - сказал он.

– Но почему, дядя?

– Не говори мне дядя, Аврора. Я твой отец. Красота, как правило, всегда оборачивается проклятием, потому что пробуждает в мужчине всё самое худшее. Ведь слишком привлекательная женщина помимо своей воли всегда провоцирует в представителях сильного пола желание определённого рода.

– Вы точно мой отец?

– Точно.

– Да ну! А я своим отцом всегда считала дядю Северо.

– Вот Северо и должен быть на самом деле твоим отцом, ведь он гораздо лучше меня. Твоя мать заслуживала такого мужа, как он. Я же всегда был сумасбродом, и я именно таков, каким ты меня и видишь, стал настоящим пугалом. В любом случае, он может рассказать о твоей матери куда больше, нежели я, - объяснил он мне.

– Моя мать вас любила?

– Да, хотя я не знал, что именно стоит делать с этой любовью, и попросту сбежал. Ты слишком молода, чтобы всё это понять, дочка. И, пожалуй, достаточно знать лишь следующее, а именно: твоя мать была чудесной женщиной и искренне жаль, что она умерла в столь юном возрасте.

Я не могла с этим не согласиться, мне так нравилось подробнее узнавать о своей матери, но, тем не менее, б'oльшее любопытство у меня вызывали остальные персонажи первых лет моего детства, что неизменно являлись мне во снах или же в туманных воспоминаниях, неподдающихся какому-либо уточнению. В беседах со своим отцом часто возникал силуэт моего деда Тао Чьена, кого Матиас видел лишь раз. Достаточно было упомянуть его полное имя, и я вам скажу, что дед был симпатичным китайцем высокого роста, и мои воспоминания по капле, точно дождь, сразу же рвались на волю. Озвучив имя этой невидимой, вечно сопровождавшей меня фигуры, дед перестал быть некой выдумкой моей фантазии и превратился в призрака столь же реального, как и любое другое существо из плоти и костей. Я почувствовала огромное облегчение, удостоверившись в том, что человек мягкого характера с морским запахом, каким я себе его и представляла, не просто жил, но и любил меня, и если и внезапно исчез, то уж явно не движимый желанием бросить меня как можно скорее.

– Я понимаю, что Тао Чьен уже умер, - объявил мне отец.

– Как, уже умер?

– Кажется, это был несчастный случай, но я не уверен.

– А что произошло с моей бабушкой Элизой Соммерс?

– Она уехала в Китай. Ведь та верила, что тебе будет лучше остаться с моей семьёй и не ошиблась. Моя мать всегда хотела иметь дочь, отчего и вырастила тебя с куда большей нежностью, нежели в своё время её получили я вместе с моими братьями, - уверенно проговорил этот человек.

– И что означает имя Лай-Минг?

– Я об этом не имею ни малейшего понятия, а что?

– Потому что иногда мне кажется, что я слышу это слово…

Из-за болезни кости Матиаса уже потеряли свою силу и прочность; человек быстро уставал, и было нелегко вытянуть из него нужную информацию. Как правило, он слишком далеко заходил в, казалось, нескончаемые разглагольствования, не имеющие ничего общего с тем, что меня по-настоящему интересовало. И всё же постепенно передо мной всплывали лишние подробности прошлого, словечко тянулось за словечком, и происходило подобное за спиной моей бабушки, которая не уставала благодарить за то, что я навещаю больного человека, потому что у самой никак не хватало духу поступать также. Она лишь входила в комнату сына дважды в день, наскоро целовала в лоб и выходила чуть ли не на подкашивающихся ногах и с полными слёз глазами. Бабушка никогда не спрашивала, о чём мы разговаривали, и, соответственно, я не говорила ей об этом. Также я не осмеливалась упоминать темы наших бесед Северо и Нивее дель Валье, ведь я опасалась, что малейшая бестактность с моей стороны оборвёт раз и навсегда наши с отцом нравоучительные беседы. Должным образом не договорившись, оба знали, что о подобных разговорах не следует распространяться всем остальным - это со временем породило между нами странное сообщничество. Я не могу сказать, что полюбила своего отца, ведь для возникновения такого чувства совершенно не было времени. Хотя за быстро пролетевшие месяцы, что нам удалось пожить вместе, на меня неожиданно приятно свалилось сокровище, открывая совершенно новые подробности моей истории, в которой особенно ценными были сведения о моей матери Линн Соммерс. Он не раз повторял, что во мне течёт подлинная кровь всех дель Валье, и, казалось, для моего отца это было самым главным. Потом я узнала, что по подсказке Фредерика Вильямса, кто оказывал огромное влияние на каждого обитателя этого дома, мне ещё при жизни передали принадлежавшую ему часть семейного наследства. Из неё исключили лишь некоторые банковские счета да важные акции, обманув таким способом надежды священника, посещавшего дом ежедневно в надежде вытянуть из семьи что-нибудь и для церкви. На деле же он был человеком ворчливым, и весь пропах святостью – ведь сам не мылся и не менял рясу годами – прославившийся своей религиозной нетерпимостью и талантом разнюхивать среди своей паствы состоятельных умирающих, убеждая тех вкладывать свои деньги в благотворительные организации. Богатые семьи неизменно встречали его с неподдельным ужасом, ведь тот предвещал собой смерть, однако ж, никто не осмеливался захлопнуть дверь перед его носом. Когда мой отец понял, что находится на пороге смерти, он позвал Северо дель Валье, с которым при жизни практически не общался, чтобы примириться друг с другом относительно меня. Пригласив в дом известного нотариуса, оба подписали документ, по которому Северо отказался от отцовства, а Матиас Родригес де Санта Крус признал меня в качестве дочери. Таким способом этот человек защитил меня от ещё двух сыновей Паулины, его младших братьев, кто после смерти моей бабушки, случившейся девятью годами позже, завладели всем, чем только могли.

Бабушка приставала к Аманде Лоуэлл, выказывая суеверную привязанность, и полагала, что пока та находится рядом, Матиас будет жить. Паулина так ни с кем и не подружилась, кроме меня, да и то лишь временами. Ведь сама считала, что б'oльшая часть людей существа безмозглые, и это вряд ли поправимо, но озвучивала подобное мнение лишь тому, кто хотел его слышать, а это был далеко не лучший метод приобретать друзей. И всё же, этой шотландской куртизанке удалось превзойти основные средства защиты моей бабушки. Нельзя было представить себе двух более разных женщин – Лоуэлл не добивалась абсолютно ничего, жила одним днём, держалась в стороне от всех, свободная, не знающая страха женщина. Она не боялась ни нищеты, ни одиночества, ни старческого слабоумия, была довольна происходящим вокруг и ко всему относилась легко. Свою жизнь женщина рассматривала как развлекательное путешествие, которое неизбежно вело её к старости и смерти. Копить добро не было никакой причины ввиду того, что в любом случае всякий рано или поздно окажется в своей могиле и без гроша в кармане, - утверждала дама. Далеко в прошлом осталась та молодая соблазнительница, которая посеяла по всему Сан-Франциско немало любовных приключений, также известная особа перестала считаться и красавицей, в своё время завоевавшей чуть ли не сам Париж. Теперь же она представляла собой перешагнувшую полувековой рубеж своей жизни женщину, начисто лишённую кокетства и нисколько не страдающую от угрызений совести.

Мою бабушку вовсе не утомляли рассказы этой дамы о своём прошлом, речи о знаменитых людях, с которыми та успела познакомиться, равно как и беглый просмотр альбомов с вырезками из различной прессы и фотографиями. На нескольких из них та выглядела ещё молодой, сияющей девушкой с сжимающим боа, что обматывало б'oльшую часть тела. «Люди несчастливые умирают от испытываемого в путешествии недовольства; ведь повсеместно присутствующие змеи отнюдь не добрые попутчицы», - рассказывала она нам. Ранее дама придерживалась космополитической культуры и не скрывала собственной привлекательности – кстати сказать, вовсе и не задаваясь такой целью, способных нанести поражение женщинам гораздо моложе и красивее себя. Теперь же Лоуэлл стала неотъемлемой частью и душой устраиваемых моей бабушкой вечеринок, оживляя их своим отвратительнейшим испанским языком вперемешку с языком французским да к тому же с шотландским акцентом. Не находилось темы, на которую дама не могла бы порассуждать, книги, что ещё не прочла, важного европейского города, до сих пор ей незнакомого. Мой отец, который её любил и был многим обязан этой женщине, говорил, что она всего лишь любитель – знала обо всём, но чуть-чуть и ни о чём досконально, однако обладала чрезмерным воображением. Именно оно и помогало скрывать то, в чём явно недоставало знания либо же житейского опыта. Для Аманды Лоуэлл не существовало ни одного города галантнее Парижа, ни общества, способного перещеголять в хвастовстве французское; это, пожалуй, было единственным местом в мире, где процветал социализм с катастрофическим недостатком элегантности, и отсутствовала даже малейшая возможность пустить при случае кому-либо пыль в глаза. Со временем две женщины поняли, что не только смеялись от одних и тех же глупостей, среди которых, впрочем, была и мифологическая кровать, но и легко соглашались друг с другом по практически всем жизненным вопросам. Однажды, когда обе пили чай за мраморным столиком на веранде, оформленной кованым железом со стеклянными вставками, обе искренне сожалели о том, что не познакомились ранее. При незначительной помощи Фелисиано и Матиаса либо же и вовсе без оной они так и так стали бы добрыми подругами, - пришли к выводу эти женщины. Паулина сделала всё возможное, чтобы удержать гостью у себя дома, щедро одаряла ту подарками и даже представила обществу, словно женщина была самой императрицей, однако ж, на деле новая подруга оказалась птичкой, неспособной жить в плену условностей. Дама продержалась пару месяцев, и, в конце концов, призналась моей бабушке с глазу на глаз, что ей так и не хватило духу присутствовать близ сильно страдающего Матиаса. А, если уж говорить совсем откровенно, Сантьяго показался ей городом скорее провинциальным, даже несмотря на наличие роскоши и великолепия высшего общества по сравнению с его представителями, составляющими европейское дворянство. Она скучала – ведь настоящее место этой женщины находилось в Париже, где прошли лучшие годы её бытия. Моя бабушка захотела устроить ей прощальный бал, что непременно войдёт в историю города Сантьяго, и на котором присутствовали бы известные личности городского общества. Ведь никто не осмелился бы отклонить её приглашение, даже несмотря на ходившие слухи о туманном прошлом гостьи. Хотя Аманда Лоуэлл убедила хозяйку дома, что Матиас слишком болен, и что какое-либо празднество в подобных обстоятельствах было бы наихудшим вариантом, и вдобавок оно лишь усугубит таковое их стечение. Паулина предложила гостье свои наряды с лучшими намерениями, даже не представляя, как сильно оскорбила Лоуэлл, внушив себе, будто у обеих был одинаковый размер.

Спустя три недели после отъезда Аманды Лоуэлл заботившаяся о моём отце служащая издала тревожный вопль. Члены семьи сразу же позвали врача, и буквально в два счёта дом наполнился людьми. Рядами шли друзья моей бабушки, люди из правительства, многочисленные знакомые, множество монахов и монахинь. Не позабыл явиться и одетый в лохмотья священник, этот настоящий охотник за деньгами, кто теперь постоянно вертелся вокруг бабушки, питая надежду на то, что боль от потери сына в скором времени приведёт сеньору к лучшей жизни в царствии небесном. Однако Паулина вовсе не намеревалась покидать этот мир, она уже давно смирилась с трагедией, произошедшей со старшим сыном, и полагала, что его кончина принесёт облегчение, потому что быть свидетелем подобного медленно тянущегося страдания на деле оказалось куда хуже реального присутствия на похоронах несчастного. Мне не разрешали видеться с отцом, потому как считалось, что агония совершенно не подходящее зрелище для девочек, а я и так уже пережила немалое беспокойство в связи с убийством своего двоюродного брата и прочих, недавно случившихся неприятностей, так или иначе, меня затронувших. Хотя мне всё же удалось кратко с ним попрощаться лишь благодаря Вильямсу, кто открыл мне дверь в его комнату как раз в тот момент, когда вблизи не было ни души. Он провёл меня за руку до кровати, где покоился Матиас Родригес де Санта Крус, от которого не осталось уже ничего осязаемого, за исключением разве что нескольких полупрозрачных костей утопающих в многочисленных диванных подушках и вышитых простынях. Он всё ещё дышал, хотя душа человека уже где-то бродила, по-видимому, начав своё путешествие по другим измерениям. «Прощай, папа», - лишь это я ему и сказала. Тогда я, пожалуй, впервые назвала его так. Бедняга угасал ещё пару дней, а на рассвете третьего скончался, точно птенчик.

Мне было тринадцать лет, когда Северо дель Валье подарил мне современный фотоаппарат, в котором использовалась бумага вместо древних, вышедших из употребления, фотопластинок и который, должно быть, стал одной из первых, завезённых в Чили, технических новинок. Отец умер совсем недавно, ввиду чего ночные кошмары мучили меня столь сильно, что я вовсе не хотела ложиться спать и по ночам, словно обманчивое привидение, бродила по дому, сопровождаемая буквально по пятам беднягой Карамело, который всегда был глупым и трусливым псом. Со временем моя бабушка Паулина сжалилась, любезно приняв нас в своей огромной золочёной кровати. Сама она занимала чуть ли не всю её половину своим крупным телом, всегда тёплым и надушенным, тогда как я, съёжившись, располагалась в противоположном углу, не переставая дрожать от страха и с Карамело в ногах. «И что я буду делать с вами обоими?» - полусонная, вздыхала моя бабушка. Это, скорее, был вопрос риторический, потому что ни у меня, и тем более у собаки не было будущего, а в воздухе витало лишь общее согласие членов семьи на том, что рано или поздно «я пойду по плохой дорожке».

На ту пору в Чили выпустилась из высшего учебного заведения первая женщина-врач, остальные же поступали в соответствующий университет. Именно это и навело Нивею на мысль, что я смогла бы стать студенткой-медиком, хотя бы лишь затем, чтобы бросить вызов семье и обществу. Однако ж, всем было очевидно, что во мне не наблюдалось ни малейшей склонности к каким-либо умственным занятиям вообще. Вот тогда и появился Северо дель Валье с фотоаппаратом, который и положил мне на подол юбки. Это был замечательный Кодак, претенциозный до мельчайшего шурупа, элегантный, нежный и совершенный, специально сделанный для рук творческих людей. Я пользуюсь им до сих пор; и фотоаппарат ни разу меня не подвёл. Подобной игрушки не было ни у кого из моих сверстниц. Тогда я взяла его крайне почтительно и долго осматривала, не в состоянии понять, как же стоит этим пользоваться. «Посмотрим, сможешь ли ты сфотографировать смутные очертания своих ночных кошмаров», - в шутку сказал мне Северо дель Валье. Он даже не подозревал, что именно таковой и была моя единственная цель последние несколько месяцев и, поставив себе задачу разгадать истинную природу кошмаров, в конечном счёте, я влюбилась в целый свет. Бабушка отвела меня на Пласе де Армас, в мастерскую дона Хуана Риберо, лучшего фотографа во всём Сантьяго, человека по внешнему виду жёсткого, точно чёрствый хлеб, хотя изнутри весьма благородного и даже сентиментального.