Чтение онлайн

Главный редактор увидела это с крыши редакции, куда поднялась с отцом. Ричард Тео стоял один у окна своего офиса. Его никогда не спросят, как ему удалось сложить все детали пазла, но, если бы спросили, он бы ответил: «Опыт научил меня, что люди редко заводят себе больше одного врага зараз». Поэтому, вместо того чтобы смотреть, как города воюют друг с другом, он дал им одного общего врага. Политиков. «Потому что политиков ненавидят все, даже сами политики», – сказал бы он, если бы кто-то его спросил. Но его никто никогда не спросит, потому что все выглядело совершенно спонтанно. Как народное движение. Низовое. Что называется, корни травы. Как будто перемены сами вырастали из земли.

Факельное шествие из Бьорнстада двигалось бесконечной полыхающей змеей к зданию муниципалитета. Факельное шествие из Хеда, такое же многочисленное и также состоявшее из семей, соседей и хоккейных болельщиков, поджидало в двух сотнях метров. Они встретились прямо под окном у Ричарда Тео – он был единственным политиком, задержавшимся на работе, а следовательно, первым, кто мог выйти им навстречу.

– Я понимаю ваше разочарование. Поверьте, я разделяю его! – заверил он слушателей в первых рядах, хотя они даже не успели выдвинуть свои требования.

Большинство даже не успело сообразить, что никаких требований они даже не сформулировали, но это было неважно, Ричард Тео сформулировал все за них. Он залез на ограждение и толкнул речь. Простые слова:

– Я слышу ваши просьбы! Я обещаю, что другие политики их тоже скоро услышат! Они хотят иметь одну команду, один город и в конечном счете – одну-единственную партию. Они хотят, чтобы все думали одинаково. Но я поддерживаю ваше требование, что в двух городах должно быть два хоккейных клуба, не из любви к спорту, а из любви к демократии. У нас есть право выбирать, кого любить, но также право выбирать, кого ненавидеть! Человека можно сломить, обуздать и даже посадить за решетку, но заставить полюбить нельзя. Мы вправе презирать людей, которые отличаются от нас. Мы вправе определять себя. Наши чувства и наши границы не продаются. Это наши города и наш образ жизни. И это… наши хоккейные клубы.

Последние слова он произнес медленно, как будто только что их нашел. Когда он сказал «хоккейные клубы», где-то далеко в бьорнстадской шеренге раздался одинокий голос – на улице было слишком темно, чтобы разглядеть, кто это, но голос выкрикнул:

– НАС НЕ ПОСТАВИТЬ НА КОЛЕНИ! КТО ПЫТАЛСЯ – ОБОСРАЛСЯ!

Скоро то же самое скандировала шеренга из Хеда. Это был классический военный клич двух городов, кричалка, которая звучала с обеих трибун, но сейчас она была адресована другим ушам. Потому что люди редко заводят себе больше одного врага зараз. Остальные муниципальные политики, разумеется, слишком поздно осознали всю серьезность факельного шествия, кто-то не появился вообще, а кто-то имел неосторожность смешаться с толпой в надежде сойти за кого-то еще. Но вместо кого-то еще стал никем. Это был конец их власти и начало власти Ричарда Тео. В кармане его пальто лежал листок с речью, но он смял его: читать до конца не понадобилось. Он хотел сказать, что каждый хоккейный клуб – как корабль Тесея из греческого мифа, в котором одна за другой были заменены все сгнившие доски, так что в итоге от него не осталось ровным счетом ничего и философы спрашивали себя: «Это все еще тот же корабль или другой?» Точно так же, доска за доской, ремонтируются ледовые дворцы, пока не обновится все, уходят спонсоры, тренеров увольняют, игроки стареют и уступают место более молодым. Все меняется. Единственное, что в хоккейном клубе вечно, – это его болельщики. «Вы и есть корабль» – так думал завершить свою речь Ричард Тео, но не успел, потому что кто-то крикнул: «Нас не поставит…» – и этот финал был намного лучше. Намного, намного лучше. В результате два города стояли каждый в своей шеренге с факелами и скандировали одну и ту же кричалку про то, как они ненавидят друг друга, демонстрируя единство мнений относительно своего права на полный разрыв. Такого финала не смог бы придумать даже политик.

В редакции местной газеты главный редактор и ее отец пили пиво. Через несколько дней они опубликуют серию разоблачительных статей о коррупции в сфере политики и экономики коммуны. О лидере самой крупной партии – по странному совпадению самой могущественной противнице Ричарда Тео, и о том, что ее муж и брат работают в серой строительной компании. Газета напишет о масштабных махинациях в связи с заявкой на чемпионат мира по лыжному спорту и о продолжающейся уже несколько лет стройке конференц-отеля. Но о тренировочном комплексе не будет сказано ни слова. Одни могущественные люди лишатся власти, другие попадут в тюрьму – только не те, про которых изначально думала главный редактор.

Правда, все материалы выйдут с запозданием. Об этом пока не знают ни она, ни ее отец и никто другой. Сперва им придется написать о других новостях. Более важных. Более страшных.

В лесу у автодома звякнул телефон.

– Это твой? – спросила Мая.

– Я свой выключил, еще когда вы с Аной приехали, – сказал Беньи, ведь кто кроме них мог написать ему что-то клевое?

Телефон звякнул снова, и Мая сказала:

– Это точно не мой! Все, кого я знаю, здесь!

– Факельное шествие? – вырвалось у Бубу, стоявшего чуть в стороне.

Склонившись над его телефоном, Ана воскликнула:

– Вы что-нибудь знаете про это гребаное факельное шествие? То есть стоит мне на ОДИН вечер уехать из города, как там сразу что-то ПРОИСХОДИТ?

Телефон Амата тоже дзынькнул – писала его мама. Потом телефон Маи – сообщение от Лео: «Мама устроила мегадемонстрацию. У всех факелы? Придешь домой??»

Мая и Ана сели в машину Аниного отца и поехали в город. Мая держала ружье. Бубу поехал следом, Беньи, Амат, Столичный и Зазубами набились к нему. Бьорнстад был пуст, но они добрались до Хеда как раз вовремя, чтобы присоединиться к шествию. Сперва они не поняли, что происходит, но вскоре в свете сотен факелов увидели плакаты с наспех написанными лозунгами: «Два города – две команды!» Увидели зеленые свитера, а потом, чуть в отдалении, – красное шествие. Мая шла бок о бок с друзьями детства с таким чувством, будто ей позволили еще немного побыть ребенком. Еще несколько минут. На одну-единственную ночь она снова почувствовала себя дома. Почти никто из ее одноклассников по музыкальной школе не понял бы этого, но для людей, шагающих теперь плечом к плечу, город не просто место, где они родились, – город их дом. Так же как хоккейный клуб не просто клуб – он объединяет всех, кого ты знаешь. Это клуб твоих бабушек и дедушек, твоих родителей, а еще в городе есть бар, когда-то принадлежавший сумасшедшей старухе и славному мужичку, так вот, это и их клуб тоже. Это клуб твоих соседей, твоих друзей, и девчонки на кассе продуктового магазина, и механика, который чинит твою машину, и учителя, который учит твоих детей. Это клуб юристов и спортивных директоров, пожарных и акушерок. Хоккейный клуб – это девочка, с которой вы играли в лесу и все детство спали спина к спине, девочка, которая и хоккей-то не любит. Клуб – это самый красивый, самый чокнутый парень с огромной улыбкой, вмещающей в себе все самое темное и самое прекрасное. Хоккейный клуб играет не за себя, он играет за нас. Если вы приедете сюда играть против «Бьорнстада», вы будете иметь дело не с пятью игроками и вратарем, вы будете иметь дело с целым городом. Поэтому так много сегодня горело факелов. Здесь были все.

Когда они дошли до здания муниципалитета, какой-то политик сказал громогласную речь об их праве ненавидеть друг друга, но ближе к концу ночи настроение в толпе было скорее радостное. Ана раздобыла пиво, и, чтобы дать ей спокойно выпить, Амат вынужден был сесть за руль машины ее отца. Когда он попытался втолковать ей, что у него нет прав, Ана прошипела: «Тебе, чтобы пить кефир, тоже права нужны? Три педали и руль! Понимаю, конечно, что ты мал еще, но что тут сложного?» От пива она становилась не слишком-то обходительной, но Амат послушался и сделал, как ему велели. Бубу с остальной компанией поехал следом. Они высадили Зазубами у его дома и чуть не заорали на весь квартал «БЬОРНСТАД – ЧЕМПИОН!» просто так, из вредности, но Мае удалось их заткнуть. Она знала, каково это, когда тебе бросают камни в окно, что это делает с человеком. Зазубами вылез на тротуар, посмотрел на нее, и вдруг в его глазах мелькнула глубокая, непонятная ей скорбь, а может быть, даже стыд.

– С тобой все в порядке? – спросила его Мая.

Зазубами смущенно кивнул, глядя на снег. Мая была в зеленой отцовской шапке, низко надвинутой на уши. Когда она протягивала ему руку через окно, глаза ее сверкнули.

– Не дай им завтра забить ни одной шайбы, окей? Ни одной, понял, чувак?

Зазубами снова кивнул. Мая улыбнулась. Машины развернулись и поехали домой, а Зазубами так и стоял на улице, не сказав ни слова из тех, которые хотел бы.

Когда все машины вернулись в Бьорнстад после факельного шествия, Мира посмотрела на Петера, сидевшего на пассажирском сиденье, и сказала:

– Советую вам с Теему открыть сегодня «Шкуру». Откройте ее для всех. Людям это нужно.

Так они и сделали. На улице выстроилась длинная очередь. Даже Мира пошла туда и, сев рядом с Фраком, выпила стакан пива – всего один. Петер пил пережженный кофе, а Теему отплясывал на столе с голым торсом и в зеленом шарфе на голове. Все Овичи встали за стойку. Беньи вытирал стаканы и передавал их дальше, своей сестре Кате, которая работала в хедском «Овине» с таких лет, когда ей еще и пить было нельзя, а она уже наливала спиртное тамошним пьяницам. Вторая сестра, Габи, стояла на кассе, пока ее ребенок играл на полу в телефоне, а третья, Адри, расхаживала по бару и делала то, что у нее получалось лучше всего: советовала мужикам заткнуть пасть, пока она им сама ее не заткнула.

В конце вечера Фрак сидел один в дальнем конце бара. У него осталось перед Теему еще одно невыполненное обещание. Мира передала нужные ему бумаги, а сам он продал свои дорогие наручные часы и положил деньги в конверт. Дождавшись, когда все уйдут и Беньи домоет посуду и выйдет на улицу покурить, он подошел к сестрам и сказал:

– Я к вам с деловым предложением.

Автосвалка в Хеде казалась пустынной, но там было полно внимательных глаз и ушей. Кое-где за шторками вагончиков горел слабый свет, а от калитки к маленькому домику ковылял пес, такой старый, что на полпути забыл, куда шел, и вернулся, чтобы начать сначала. У дома остановилась машина, из нее вышла Адри и принялась стучать в дверь, пока к ней не вышел Лев.