Чтение онлайн

Главный редактор сделала глубокий ровный вдох и почти успокоилась. Справедливость как будто немного восстановлена, может быть, удастся жить с этой победой.

– Как там вы говорите? «Внутри простор, а дверь на запор»? – спросила она.

– Да. Думаете, так я смогу оправдаться? Немного приоткрыв дверь? – искренне спросил он.

Главный редактор оказалась совершенно не готова к такому повороту беседы. Она принялась судорожно перебирать в голове аргументы и выводы, и в итоге сказала:

– Мой отец обожает историю. Средние века главным образом. Когда я была маленькая, то во всех путешествиях он всегда таскал меня по церквям и рассказывал про каждый камень, который нам попадался. Помню, он говорил, что если какой-нибудь важный человек сильно согрешил, то он мог построить большой собор и тем искупить свои грехи перед Господом. Конечно, для священников это просто был способ отжать немного денег на их помпезные постройки ради удовлетворения своего тщеславия, вроде того, как в наши дни хоккейные клубы используют коммуну для постройки ледовых дворцов, но когда я была маленькая… не знаю… мне казалось, что все это довольно красиво. Мне нравилось, что могущественные люди в конце жизни смирялись и обращали деньги в камень.

Петер стоял, глядя в ящик. Бумаги в нем намокли.

– Спасибо.

Главный редактор прикусила губу. Потом прошептала:

– Заслужите свое прощение.

Она уехала, со слезами злости на глазах и пакетом свежих круассанов на пассажирском сиденье.

Когда Беатрис исчезла, Рут снова осталась одна. На этот раз ей было тяжелее, ведь она знала, что бывает по-другому. Родители стыдились ее настолько, что даже не заставляли ходить в церковь, – быть может, хотели, чтобы все решили, будто они тоже отослали свою дочь куда подальше, – так, очевидно, следовало поступить в их случае. Отправляясь в благотворительные поездки, они оставляли дома и Маттео – ведь там они встречались с людьми из других общин и боялись, что Маттео расскажет правду о сестре. В один из таких дней, когда они остались дома без родителей, Рут взяла компьютер, припрятанный братом, чтобы отправить сообщение Беатрис. Маттео было всего одиннадцать, но он легко подключил его к соседскому вайфаю. Рут хоть убей не понимала, как он смог это провернуть, но Маттео только пожал плечами и сказал, что почти все люди используют в качестве пароля имена своих детей и внуков, поэтому он нашел в интернете имена соседей и наобум подставлял все возможные комбинации, пока не сработало. «Ты гений!» – воскликнула Рут, и Маттео покраснел. Потом он взял свой велосипед и поехал кататься, чтобы дать сестре спокойно поговорить с Беатрис. Он думал, что она этого хочет, он всегда полагал, что мешает ей, а она даже не заметила, что он исчез.

Когда спустя несколько часов она увидела в окно, как он вернулся, дрожащий от холода и перепуганный насмерть, на мопеде незнакомого парня, она в панике выбежала из дома и стиснула его в объятьях. Парни в красных куртках рассказали, что случилось. Они казались добрыми, но чудаковатыми, один говорил без умолку, второй все время молчал. Разговорчивый сказал, что его зовут Родри, а его друга – Зазубами, потому что он всегда держит язык за зубами.

«Вы хоккеисты?» – спросила Рут, кивнув на их куртки. «Да!» – выпалил Родри. «А жаль. Хоккеисты меня дико достали», – улыбнувшись, сказала Рут. И с той минуты Родри стал одержим ею.

После этого он приезжал на мопеде из Хеда и курсировал у нее под окнами. Он слышал, что ее родители какие-то религиозные фанатики или вроде того, поэтому звонить в дверь не решался, но катался взад-вперед по улице в надежде, что она дома и увидит его. Однажды она перестала притворяться, будто не замечает его, и прокралась на улицу. Он отвез ее в лес сразу за городской чертой, где они с Зазубами нашли заброшенный сарайчик и устроили в нем эдакий чилаут, чтобы проводить там свободное время. Зазубами читал комиксы, а Родри познакомил Рут с наркотиками, которые она никогда не пробовала. Когда ее вырвало, они с Зазубами ухаживали за ней. «Ничего, ну не зашло тебе, не волнуйся, пройдет», – прошептал Родри и осторожно отвел ее волосы в сторону, чтобы не испачкались. Потом он отвез ее домой, и когда она спрыгнула с мопеда, попытался поцеловать, а когда она не далась, крепко сжал ее запястье, так, что она вскрикнула. «Неприступную из себя строишь, мне это нравится», – сказал он. Она не знала, что ответить, ей было так противно, и голова все еще так кружилась, что она просто пошла домой и легла спать.

Он начал писать ей, иногда по пятьдесят сообщений в день, и она не знала, что делать. Она спросила Беатрис, но Беатрис ответила, что с парнями такое бывает. Ну, озабоченные они. Что тут странного? Ведь он вроде добрый и, возможно, просто не знает, как вести себя с девушками?

Рут колебалась. Как-то раз, дня через два, когда она возвращалась из школы домой, было так холодно, что она решила не идти пешком, а подождать автобуса. На остановке стояло несколько идеальных девочек. Увидев ее, они захихикали. «Классный шмот, это что, у вас, у сектантов, форма такая?» – сказала одна, и остальные громко засмеялись. «Им папаши запрещают одеваться по-другому, чтобы не соблазняли парней, – хотят сами их трахать!» – прошипела другая, и девочки захихикали тише, но истеричнее. Рут, готовая сквозь землю провалиться, одновременно мечтала впечатать их морды в стекло остановки. Вдруг кто-то окликнул ее, и, подняв голову, она увидела Родри. Он сменил мопед на кроссовый мотоцикл. По крайней мере, Рут казалось, что это называется именно так. Родри сказал, что мотик достался ему от брата. «Хочешь со мной на вечеринку в Хед?» – спросил он. Рут посмотрела на идеальных девочек, увидела, как они перепугались, каким опасным он им показался, и просто ради удовольствия увидеть, какие идиотские станут у них лица, запрыгнула на мотоцикл. Родри газанул, и они умчались.

На вечеринку он приглашен не был, но позвали всех хоккеистов из «Хед-Хоккея», а поскольку с ними был Зазубами, никто их появлению не удивился. Это был большой дом кого-то из мажоров, и народу набилось столько и все так надрались, что никому и дела не было до того, кто он такой. Родри подносил Рут выпивку – она и не видела, что он там подмешивал в стаканы. Она почувствовала себя странно. Он шептал ей в ухо, какая она красавица. Что он влюблен в нее. Что хочет, чтобы ей было хорошо. Она не поняла даже, как они оказались в той комнате, и вообще, был ли это все тот же дом и все та же вечеринка. Он начал стаскивать с нее одежду, а она кричала «нет». Кричала, чтобы он не трогал ее. Но музыка грохотала так громко, а он был такой тяжелый. Она потеряла сознание, надолго ли – она не знала, но очнулась уже без одежды. В глазах сверкали вспышки света. Она чувствовала себя чудовищно, но когда попыталась уползти, он схватил ее за глотку и прошипел, что убьет и ее, и брата. Она оцепенела от ужаса. Для нее акт насилия так никогда и не кончился, для него – даже не начался. До конца жизни ему ни разу и в голову не пришло, что он насильник. Он думал, что он герой.

Когда же он наконец выдохнул, застонал и расслабился, она воспользовалась этим, напряглась всем телом, отбрыкнулась и вскочила, но действие наркотиков еще не прошло и она еле стояла на ногах. Шатаясь, она ринулась к двери, пытаясь натянуть трусы и застегнуть блузку. Она слышала за спиной его голос, она не знала, был это смех или что-то другое. Позднее она не могла вспомнить ни как выглядела та комната, ни сколько времени там провела, но она никогда не забудет, что, выбравшись в тесный коридор у лестницы, увидела Зазубами. В его глазах был ужас и стыд. Он слышал ее крик, в этом она не сомневалась, но не посмел ничего сделать. Он оцепенел – так же, как оцепенела она там, внутри, пока Родри делал свое дело.

Рут бросилась бежать. Голова кружилась, сердце стучало, ноги подкашивались. Когда она спустилась вниз, вечеринка еще продолжалась, кто-то свистнул ей вслед, кто-то крикнул: «Прощай, девственность? Как мило! Повторить не хочешь?» Расталкивая локтями пьяных подростков, она выбралась на улицу и только там поняла, что она полураздета, но холод казался ей спасительным. Она онемела. По дороге домой у нее так стучали зубы, что она не могла даже плакать.

Рут написала в дневнике:

На следующей странице было написано:

На одной из последних она призналась:

А на самой последней дрожащей рукой было выведено: