Чтение онлайн

– Мира, прошу тебя, нам очень нужен юрист в правлении, вот и все. У нас нет проблем, но сейчас, когда муниципальный совет задумал объединить клубы, а то и вообще открыть новый клуб, эти подлюги журналисты решили покопаться в грязном белье, а ведь ты сама знаешь, как оно бывает: уцепятся за малюсенькую ниточку и целый клубок наплетут! Мы просто хотим, чтобы в правлении был юрист. Чтобы ты просмотрела все бумаги, на всякий случай. Клуб не может нанять тебя напрямую, это будет выглядеть нехорошо, но если вопрос в деньгах, то мы с другими спонсорами готовы целиком поручить твоей фирме юридическое сопровождение бизнес-парка «Бьорнстад» в ближайшие годы. Дело прибыльное, обещаю. Но, может, я зайду к тебе завтра и мы обсудим это подробнее? Лучше у тебя, чем в офисе, так мы с тобой – просто друзья, которые встретились поболтать. Мало ли, еще увидит кто.

Мира сидела, не поднимая глаз, ей было слишком стыдно, оттого что она пыталась убедить себя, будто больше всего в этом деле ее интересует выгодный контракт для фирмы. В действительности это было не так. По-настоящему ее заинтересовало то, что Фрак сказал потом:

– Разумеется, все это между нами, Мира. Никому не говори. Даже Петеру.

Да, Мире было стыдно, но, заглянув в самое нутро хоккейного клуба, она испытала легкое опьянение. В кои-то веки она первой узнала городские новости. Может, ей просто хотелось немножечко, совсем чуть-чуть насладиться этим чувством. Что тут плохого? Так ли это ужасно? Думать об этом ей не хотелось.

– Увидит кто? – переспросила она. – Что ты хочешь сказать? Кто нас может увидеть?

Телефон на столе главного редактора задрожал, пришло сообщение от ее отца. Она наклонилась и увидела, что текста нет, просто три фотографии с похорон: на первой Петер Андерсон входит в церковь с самым отъявленным хулиганом «Бьорнстад-Хоккея». На второй Петер Андерсон выходит из церкви вместе с тренером «Бьорнстад-Хоккея». На третьей фотографии из машины Миры Андерсон вылезает Фрак.

Никакого текста и не требовалось. Главный редактор и так поняла, что хотел сказать отец. Как семейство Андерсон будет теперь отрицать свою связь с хоккейным клубом?

Семейство Андерсон и есть «Бьорнстад-Хоккей».

– Ты завтра дома? – невинно спросила Мира.

Потом она подумает, что, ссорясь с Петером, они всегда совершали одни и те же промахи: прятались, когда надо было сделать шаг навстречу, повышали голос, когда надо было поднять забрало, отказывались простить, когда стоило проявить чуткость. Но самый их страшный, самый непростительный грех – когда они не говорили всей правды, а потом пытались убедить себя, что не лгут, что ложь – это не то, это нечто совсем другое.

– А что? У тебя какие-то планы? – так же невинно ответил вопросом на вопрос Петер.

Они молча ехали с похорон, не держась за руки: он положил обе ладони на руль, она уткнулась в телефон. Дома она занялась пересадкой цветов в гостиной, а он стал печь хлеб, и расскажи она это своему психологу, того бы хватил удар: Петер одержим созиданием, Мира же отчаянно пытается сохранить хоть что-то живым. Когда она пришла на кухню за водой, они встретились у раковины: у него на пальцах тесто, у нее – земля. Невинные вопросы, невинные ответы. Так, невзначай, одна ложь нанизывалась на другую.

– Нет-нет, просто спросила. Я думала… поработать из дома. Так что, если у тебя какие-то дела, я могу отвезти Лео в школу! – сказала она.

– Правда? А что, было бы хорошо. У меня есть одно дело, точнее, я думал отказаться, но… да ну, ерунда… В общем, Элизабет Цаккель попросила съездить с ней посмотреть одного игрока… – искоса поглядев на Миру, отозвался Петер.

– Да?

– Ну да. Думаешь, не стоит?

– Нет-нет, я вовсе не в том смысле! Просто удивилась.

Петер подсыпал муки на разделочный стол.

– Короче, пустяки. Это даже не клуб попросил, а сама Цаккель, знаешь, как-то даже почти… по-дружески.

Мира поставила цветочный горшок под кран. Ей так хорошо удавалось изображать невозмутимость.

– Тогда поезжай, конечно.

Петер продолжал месить свое тесто. Он тоже неплохо справлялся с игрой.

– Ты считаешь?

– Конечно, если она попросила, ведь надо помочь?

– Да. Да. Наверное, ты права. Мы за один день сгоняем, завтра же вечером вернусь! Ничего? Или я нужен в офисе?

Уж слишком нарочито он просил ее одобрения. Уж слишком поспешно она соглашалась.

– Нет-нет, мы прекрасно справимся. Поезжай. Все нормально.

Петер неуверенно кивнул:

– Ну ладно.

– Ладно, – кивнула Мира.

Петер пытался убедить себя, что сказал правду, хотя всей правды не сказал, ведь он не признался, как сильно надеется на то, что это, быть может, приведет его обратно в клуб. Не признался, что снова мечтает о хоккее, потому что этой вот жизни, какой бы она ни была, ему мало. Не признался, что ему надо, просто необходимо чувствовать себя нужным, важно быть для кого-то значимым. Он молча пек свой хлеб, стучал противнями, задвигая их в духовку. Банк-банк-банк.

Да и Мира знала, что должна была рассказать ему все, о чем говорил Фрак, о том, что ей предложили место в правлении, но убеждала себя, что сейчас она в первую очередь адвокат. Не жена. Поэтому она просто смотрела на крупицы земли, убегающие в сток раковины, а потом взяла новый горшок, вытряхнула старую землю и насыпала новую. Копала. Молчала.

Все мы туго нанизаны на разные нити и туже всего на те из них, которые скрыты от наших глаз. Оглядываясь назад, мы, возможно, увидим злую иронию в том, что Рамона, знавшая стольких людей и имевшая на них такое влияние, во время своих похорон сильнее всего повлияла на тех, кого ни разу в жизни не видела. На ее похоронах собрался весь Бьорнстад, все пришли проститься, а на работу никто не пошел, и фабрике пришлось обзвонить всех работников из Хеда, чтобы найти подмену. Одна из работниц, девушка, всего несколько часов назад сдавшая смену, тут же поехала обратно. Мать пыталась отговорить ее по телефону, но кто же откажется от лишних денег за воскресную переработку.

– Особенно сейчас, ведь надо столько всего купить, – сказала девушка.

– Только давай осторожнее, не переутомись, ты теперь как никогда должна думать о своем здоровье! – увещевала ее мама, и девушка хоть и закатила глаза, но обещала постараться.

Станок, за который ее поставили, был старый, утром предыдущая смена подала заявку о неисправности, но девушку об этом никто не предупредил. Она устала, ее мутило, немного кружилась голова. Потом заводская комиссия задаст тысячу вопросов, лишь бы выставить все так, будто девушка сама во всем виновата. Но правда заключалась в том, что ремонтники не смогли добраться сюда после бури, а руководство побоялось остановить производство, подделало рапорт об устранении неисправности и продолжило эксплуатацию станка. Работать на нем вообще-то полагалось с напарником, но, поскольку персонала в тот день не хватало, девушка оказалась у станка одна. А уполномоченный по охране труда и так с работодателем на ножах по самым разным вопросам, поэтому никто не обратил внимания на то, что аварийная кнопка находится слишком далеко и нажать на нее, если что-то застряло, а ты у станка один, невозможно. Никто из тех, кто слышал крик, никогда его не забудет.

Уже после прощания на другой стороне дороги стояли два хоккеиста, на нем не присутствовавшие. Обоим хотелось отдать дань уважения Рамоне, но один был слишком застенчив, другого мучила совесть, поэтому они так и не вошли в церковь. Когда двери открылись и люди начали выходить, тот, кого мучила совесть, заметил своего застенчивого товарища, стоявшего в двадцати метрах от него, и подошел к нему.

– Привет! – сказал Амат.

Зазубами мягко кивнул. Рот его дрогнул, как будто Зазубами собирался что-то сказать, но так и не сказал. Они стояли рядом, сунув руки в карманы, и смотрели на церковь.