Чтение онлайн

Даже сооружение опалубки, в общем не такого уж сложного устройства, в данной ситуации превращалось в немалую проблему Обычная щитовая не годилась — ведь сквозь нее надо пропускать арматуру и трубопроводы. Да и снимать ее можно только после того, как бетон выстоится, а времени нет. Решили применять неснимаемую армосеточную опалубку, которую изготавливали из арматурных стержней.

Энерговысотспецстроевцы организованно сделали большой задел по времени, это помогло им освоиться. И они сумели оторваться от графика вперед. Но это было не единственным условием успеха.

— Вы были секретарем партийной организации управления “Энерговысотспецстроя”. Сказывалось это в Чернобыле на вашей работе? — вопрос к Н.В. Половинкину.

— Я был не освобожденный секретарь, работал как все, в бригаде. Там думать об общественной работе не было времени. Мобилизационные лозунги, призывы были просто не нужны — люди сами прекрасно понимали, что и как нужно делать, и старались выполнить свою конкретную работу как можно лучше и быстрее.

Все старались как следует и быстро построить эту злополучную плиту. Да, кое-кого удерживали деньги — ведь за трехчасовую смену энергетикам платили 100 рублей (по тем временам в СССР — существенно). Средмашевцам и шахтерам почему-то значительно больше. Но главным стимулом были не деньги, а... да, да, патриотизм.

— А шахтеры двигались, как заводные, — вспоминает далее Н.B. Половинкин. — Никто не стоял без дела, все без марлевых повязок на лице — очень высокая температура. И организовано у них было все четко. Однажды вагонетка меня чуть не задавила. В штольне был уклон. Когда вагонетку выкатывали, то появлялась табличка: “Вход запрещен”. Входя, я спросил: “Давно она поехала под землю?” — “Да нет, только что”. — Я пошел под блок — вижу, что вагонетка идет прямо на меня. Я побежал. Оказывается, угольщики подшутили. Но они нам и помогали, когда забивало бетоновод.

Было очень много добровольцев из всех управлений “Гидроспецстроя”. Но даже если человек просто не отказался ехать в это пекло — тоже говорит о многом.

— Перечислить всех лучших участников просто невозможно, Все — лучшие, — считает главный инженер объединения М.Н. Рогозин. — Но я бы все-таки назвал заместителя начальника управления В.Б. Эткина среди самых первых. “Худших” было очень мало и говорить о них не хочется. Это всем противно.

Действительно, никто в 30-километровой зоне упрямо не хотел о таких говорить, тем более что их буквально единицы. Но, по-моему, стоит назвать их тоже, чтобы картина стала вполне объективной. Например, когда В.А. Брудный вернулся в Москву, за него остался главный инженер управления В.В. Журавлев. Он жил вне зоны в п.Зеленый Мыс, на площадке АЭС почему-то три дня не появлялся. Там за это время накопились производственные вопросы. Рабочие собрали свое оперативное собрание и выразили такому главному инженеру свое “фе!” На собрании был и М.Н. Розин. Он вынужден был извиниться за своего подчиненного, и Журавлев позднее услышал все, что ему полагалось услышать. Утром у столовой, опершись ногой о РАФик, Журавлев подозвал Илюхина пальчиком: “Жалуетесь!” — “Почему жаловались? Есть вопросы, вас нет, а искать мне некогда”. — “На Вас жалуются шахтеры, сдерживаете их график”. Проходчики, видно, получив какие-то предварительные “разъяснения”, подтвердили, что их задерживают. Илюхин достал свой график. Оказалось, вины энергетиков нет. Решили, что работать надо в содружестве. Инцидент быстро рассосался. Но рабочие на насосах так перестроили свою работу, что “завалили” бетоном, опередили шахтеров, и работа стала. Больше таких инцидентов не было.

В сентябре-октябре, когда обстановка улучшилась, и напряженность несколько спала, произошла некоторая фильтрация, точно отделившая тех, кто работает по зову совести.

За пределами 30-километровой зоны распространился правдивый слух о больших чернобыльских деньгах, о пяти окладах при работах непосредственно на четвертом блоке (а у средмашевцев в тех же условиях “традиционно” — еще больше, так как им оплачивали не 3 часа, как другим, а полные сутки). Правда, так платили только на особо загрязненных участках. Но, не разобравшись, в Чернобыль ринулись желающие легко заработать. Через месяц же у некоторых из них вдруг стали “болеть” тещи, жены. Словом, появились “объективные” обстоятельства, чтобы не ехать. Из Можайского экспериментального предприятия, которое готовит оборудование для “Гидроспецстроя”, кто-то не доехал до зоны. А двое-трое вовремя не вернулись из зоны домой — приходилось объявлять всесоюзный розыск: беспокоились. Во всяком случае, я не знаю ни фактов других, ни слухов подобного рода.

И сейчас можно порой услышать: “Они деньги получали за счет горя людей”. Но так говорили те, кто не бывал в Чернобыле. И не случайно всему, что связано с ликвидацией последствий катастрофы, была дана “зеленая улица”. Даже для междугородних телефонисток слово “Чернобыль” звучало, как пароль, Москву с Чернобылем связывали без очереди.

Считалось, что людям на ЧАЭС по тем меркам неплохо платили, хотя по мировым нормам это немного. Но спросите любого, и ответ будет един: если бы ехали именно ради денег, столько не сделали бы. Люди работали на совесть, с полной самоотдачей. По возвращении практически у всех, как выразился Ю.А. Бойков, возникало ощущение, подобное наркотику — тянуло снова и снова в зону. Почему? Он не ответил. Но, подтверждаю: то было всеобщее чувство солидарности и осознание своей полезности. Там была настоящая работа. И не удивительно, что несмотря на весь ужас Чернобыля А.М. Лейдер сказал: “Отрицательного было вот столько (показал на кончике пальца). А остальное хорошо”.

— Когда я показываю фотографию, которую там сделал на пропуск, люди удивляются — ты с сильного перепоя или из Освенцима? Очень усталый вид, — вспоминает Ю.А. Бойков. Мы с товарищем делили смену. Нас было два механика: в сутки получалось по 12 часов. Полагалось, кажется, часа по 3-4, но механиков в нашем управлении было меньше, чем рабочих. На любом участке на 4-5 прорабов полагается один механик. Механик-администратор отвечает за работу механизмов; и если что-то вышло из строя, надо быстро заменить. Иными словами, когда идет бетон, механик должен при этом присутствовать. А бетон должен идти круглосуточно. Электриков тоже было всего два. Словом, “курорт”...

 * * *

...Вот мы говорим: Радиация, надо опасаться. А тогда не только вне Чернобыля, но и в 30-километровой зоне немногие знали, что это такое. Кое-кто поначалу считал, что радиацией начальство просто пугает, чтобы были осторожнее. У выполнявших особо опасные работы из-за коротких смен свободного времени были больше, чем у остальных. Они “экспериментировали”: например, в усадьбах созрела клубника. Можно ли ее есть? Набрали той клубники — “звенит”, и сильно. Помыли — почти чистая. Разрезали ягоду пополам — в ней прежний уровень радиоактивности. Еще помыли — снова нет радиации. Разрезали на четвертинки — первоначальный уровень.

Еще гидроспецстроевцы ловили рыбу. Ведь чем-то после работы надо заняться, если смена короткая. Катались на лодках. А вот в рыбе-то никакой радиоактивности не оказалось. “Жарили, засаливали — не потому, что голодны, а по обычной мужицкой привычке к рыбалке и природе”, — это из воспоминаний начальника отдела Днепровского управления В.И. Милованова, он отвечал за материальное обеспечение всех работ объединения при сооружении плиты.

— Работать было не страшно,— рассказывал рабочий Н.В. Половинкин.— Людям говорили об опасности, о вредности работы в условиях радиоактивности. Но и я и другие понимали, что, раз нас туда послали, надо делать дело. Только сейчас, по материалам прессы, по рассказам специалистов мы стали осознавать, какова была действительная опасность. А тогда мы просто выполняли свою работу. Не дай Бог произойти чему-нибудь подобному снова, поработавших там, наверное, второй раз и не послали бы. Но если бы я точно знал состояние своего здоровья без утаек доз и пр., тогда бы я задумался... И, вероятно, поехал бы снова. А так, не зная о своем здоровье практически ничего — нет, не поехал бы.

И сегодня немногие знают свои индивидуальные дозы, и не только рабочие. Медиков чернобыльцы также мало интересовали. Только лет через 6-7 после аварии большинству ликвидаторов, во всяком случае, москвичам стали настоятельно предлагать серьезные медицинские обследования, если надо — лечение. И на том спасибо.

 СТЕНА В ГРУНТЕ

Это было одно из наиболее сложных сооружений в комплексе защитных мер. Оно называлось “водонепроницаемая завеса", или “стена-локализатор”.

Через три недели после аварии стало очевидно, что реактор в грунт не провалится. Однако подземные воды все-таки неизбежно загрязнятся радионуклидами с поверхности земли, которые постепенно просачиваются в грунт. Фильтрация идет также из загрязненного пруда-охладителя, из поврежденных при аварии реакторных систем. Необходимы срочные меры.

— Вызвал нас первый замминистра Минэнерго СССТ С.И. Садовский: “Идите к шахтерам на четвертый блок, у них какая-то течь, просят выполнить водопонижение”, — вспоминает прораб Днепровского управления “Гидроспецстроя” А.Б. Соболевский. — Мы пошли искать Министра угольной промышленности Щадова, который в это время, говорят, находился в Чернобыле. Но не нашли. Отправились к специалистам Гидропроекта, там ответили: “Чья вода, не знаем, может, грунтовая, а может — нет. Ждите команды”. Действительно, кабельные каналы четвертого энергоблока затопило при тушении пожара, насосы инженерных сетей водопонижения нс работали, а грунтовые воды высоки. Но самое интересное было потом. Замминистра С.И. Садовский вызвал Н.В. Дмитриева, и тут началось такое... Мы получили задание выполнить за короткий срок 12 км “стены в грунте”...