Чтение онлайн

С голодным рыком теплынцы завертели головами, высматривая сволочан, но те уже все исчезли. Даже самые непонятливые.

–  Князюшка!.. Заборонушка ты наша!..
– Те, что поближе, рванулись пасть в копыта спокойной низкорослой лошадке.
– Не погуби!.. Замолви словечко!..

Князь поднял руку, и вопли стихли.

–  Замолвлю… Замолвлю, теплынцы!.. Может, и смилуется царь-батюшка… А не смилуется… Ну что ж… - Тут Столпосвят выпрямился, запрокинул окладистую с проседью бороду.
– Тогда суди нас ясно солнышко!..

Из умственной толчеи выглянула вдруг горестная поговорка, сложившаяся, должно быть, сама собой:

«Вот тебе, бабушка, и нечетный день!..»

Какая бабушка?.. При чем тут бабушка?.. Скорее уж дедушка, поскольку поговорка явно предназначалась для старого Пихто Твердятича, огорошить которого Кудыка собирался прямо с порога.

Да, дожили… Повилась-повилась стружечка - и кончилась. Что ж теперь будет-то? Ежели князь Столпосвят не сумеет уворковать царя-батюшку - это ложись всей слободкой да помирай!.. Ну, положим, лоботесам разным вроде Шумка с Докукой даже и указ не во вред - наобляп режут, чуть лучше сволочан. А вот подлинным-то искусникам как теперь жить? Ни тебе тепла в доме, ни привычной сытости…»

В мысленном затмении брел Кудыка слободкой, плелся - лишь бы нога ногу миновала. Не радовали его теперь ни искорки в сугробах, ни мягкий шепот снега под ногами. Переплевах в пяти от родной подворотни, обозначилось вдруг перед смутным Кудыкиным взором ярко-малиновое пятно. Очнулся - как из яичка вылупился.

Напротив ворот переминался гнедоподвласый [40] конек, впряженный в щегольские варяжские санки, с которых навстречу Кудыке лениво поднялся тугомордый отрок в шубейке, крытой малиновым сукном. Человечек - весь с надолбу, посмотришь - страх берет. Левое ухо, выставленное напоказ из-под шапки, пронято дутой золотой серьгой, и такого же золота цепь болтается на шее.

По спине Кудыки прошел озноб, все позвоночки пересчитал. От Кощея пришли, не иначе…

–  Ну ты что ж, Кудыка?
– не поздоровавшись, гнусаво запел незнакомец, разводя болтающиеся чуть ли не до колен рукава.
– Мы тебя бережем, хоромы вон ни разу не горели, а ты… Умаялся, чай, на нас сидя?

–  Так я ж за оберег заплатил… - предчувствуя новую беду, выпершил Кудыка.

–  Ась?..
– То ли недослышав, то ли не поверив, тугомордый подался к древорезу украшенным серьгой ухом.
– За-пла-тил?..

–  Сколько мог!
– истово подтвердил тот, выголив на детину круглые честные глаза.
– Человек я маленький, шкурка у меня тоненькая…

Детина сначала онемел, потом вскинул руки и отряс рукава до локтей. Показались растопыренные пальцы, унизанные лалами, яхонтами и сердоликами, причем все перстни, по обычаю берегинь, были повернуты каменьями внутрь.

–  Шкурка?
– зловеще переспросил рослый берегиня.
– Да твоей шкуркой терема крыть - не протекут! Убогим представляешься? Заказов, плачешься, нет? А у самого в повалуше берендеек до потолка!..
– Внезапно замолчал, полюбовался перстнями и, повеселев, уронил рукава.

Охнул Кудыка, вспомнил утрешнего мужичка сволочанина - и такое сердце взяло, что сам бы себе язык перекусил.

–  И сколько теперь?
– спросил он в тоске.

–  Сколько?..
– Берегиня прищурился.
– Облупить бы тебя до мосольчиков, чтобы впредь не врал, да уж ладно, прощаем… Бери большой оберег…

–  А малый куда?
– пискнул Кудыка.

Берегиня разинул мохнатую пасть и сказал, куда. Древорез вздохнул, понурился, и пошли они вдвоем в повалушу.

–  Ну вот… - удовлетворенно прогнусил детина, когда поленица резных куколок слегка приуменьшилась, а в руках Кудыки оказался грубо вытесанный оберег, тоже именуемый берегиней.
– Приколачивай на крышу взамен малого и живи себе… Если кто обидит - дай только знать…

Древорез уныло посмотрел в удаляющуюся малиновую спину. Детину аж пошатывало от тяжести мешка. «Дай знать…» А ежели вот царь обидел, стружку снимать не дает?.. Ох, обнаглели берегини - похлеще леших… И попробуй не заплати! Брусило вон о прошлом годе послал их к ляду, так вскорости и дом сгорел у Брусилы… Наверняка сами берегини и подожгли, с них станется…

Деда он огорошил, как и собирался, прямо с порога. Оторопело выслушав внука, старый Пихто Твердятич молча сгреб бороденку в кулак и замер в трудном раздумье.

–  Против гнева властей, - испроговорил он наконец, строго пуча глаза, - первое дело - тирлич [41] да жабья костка…

–  Да?
– рыдающе вскричал Кудыка.
– Это что ж, повешу я их себе на шею - и царь мне одному послабление даст?

Дед несколько смешался, однако приличной годам степенности не утратил.

–  Н-ну… Одному-то, понятно, не даст… Значит, всей слободкой надо в мешочки зашить и на шеи повесить…

–  Откуда ж мы тебе столько жаб возьмем? В конце-то зимы!..

Дед крякнул. Да, действительно… Сшибши руки у груди, Кудыка цепенел перед ним в отчаянии наподобие резного идола.

–  Да и тирлич - травка редкая… - раздумчиво молвил дед, пожевав губами.
– Одним волхвам в руки дается на Ярилиной Дороге… Так-то вот, внуче!.. Ни солнышку всех не угреть, ни царю на всех не угодить… Вытерпеть надобно… Покорись беде - и беда тебе покорится…

–  Да ты что говоришь-то?
– вскинулся Кудыка.
– Куда уж дальше-то терпеть? И так вон уже хлеб до самых рук доедаем!

–  Мы люди подначальны, у нас бороды мочальны… - со вздохом ответил ему поговоркой старый Пихто Твердятич, и поскреб бороденку, действительно, слегка напоминавшую старое мочало.

–  Кому подначальны?
– запальчиво спросил Кудыка.
– Всеволок нам кто? Начальство, что ли? Владеет сволочанами своими - вот пусть и владеет! Так им и надо, сволочанам… А над нами, окромя Столпосвята, власти нет!..

–  Дурак ты, Кудыка, - жалостливо глядя на внука, сказал Пихто Твердятич.
– Как сам того не смыслишь? Указ-то, чай, не Всеволок писал… Да ежели царь захочет, он и князя нашего узлом свяжет да в клубок смотает…

–  Дед!..
– Вне себя Кудыка подскочил к столу, грянул, не пожалев кулака, в дубовую доску.
– Ты мне скажи еще раз такое про князюшку!.. Клубком смотает… Как бы самого Всеволока клубком не смотали!.. Царь… Да что он знает, царь твой? У него вон ограда выше терема…

–  Ты постучи, постучи еще на деда!
– осерчал тот.
– Что ощерился? Аль железо увидал?.. Молод щериться-то - на зубах вон еще волоса не выросли… Не Всеволок страшен, внуче, смута страшна! Знаешь, как оно бывает? Пастухи за чубы, а волки за овец…