Чтение онлайн

А царство исторического и власти начинается там, где отношение общественного труда навязывается специфически женской способности к производству жанра. Отношение общественного труда, которое навязывает гендеру все поле человеческого воспроизводства и порабощает его в нем. В этом акте насилия Гегель самодовольно видит субъективный элемент в мужчине, в то время как женщина остается замкнутой в роде. Эта замкнутость женщины в роде проистекает не из ее природы и не из мифа, а скорее из чего-то твердого конкретного и рукотворного: принуждение женщины к бесконечному труду в еде, одежде, жилье, гигиене, здоровье, болезни, детстве и старости, короче говоря, ко всему труду общества, который по иронии судьбы предстает как частный. Как это возможно? За исключением мимолетного момента соития, мужчина полностью свободен от работы тела, в котором запечатлена необратимая разница между полами. Двусмысленная свобода, потому что свободен от судьбы и свободен от бремени жанрового производства. Этот избыток в экономике тела, этот избыток62 индивидуальной и гендерно-коллективной свободы действий используется мужчиной для захвата социальной территории и формирования из нее пространства власти, из которого он насильственно изгоняет пол со свойствами и принуждает его к игу общественного труда. В этом первом историческом отношении принудительного труда гегелевский субъективный момент проявляется в мужчине как его насильственно принудительное освобождение от всякого общественного труда, чтобы быть свободным для труда, расширяющего его пространство власти; женщина же остается замкнутой в роде постольку, поскольку она насильственно изгнана из общественного пространства власти и заключена в недра бесконечного использования в общественном труде. Следовательно, возможно, что целый пол не появлялся как социальный с незапамятных времен. Отсюда исчезновение женщин.

Акт социального уничтожения женщин, однако, двоякий: принуждение, превращающее общественный труд в невидимый женский труд, продолжается в радикальной девальвации этой работы. Изгоняя, подобно Эвридике, женщин, и труд, выжженный в их плоти, в оркус, после чего ему не позволено оглядываться, мужчина нивелирует операционную основу модели господства в обществе в целом, которая явно всегда организует труд как порабощение и эксплуатацию и вводит его в историю как рабство, крепостное право вплоть до капиталистического выжимания прибавочной стоимости, не раскрывая его происхождения: сверхприбыли, которую он извлекает из женщин. Грабеж, который не проявляется как таковой и поэтому никогда не был предметом анализа. Ведь женский труд, и это не означает женский наемный труд, изменчив, он не складывается в твердую форму, он не объективируется в каком-либо продукте, который можно обменять. В этом отношении его нельзя соотнести, его нельзя измерить, он остается неизмеримым, а без измерения, опять же, невозможно сравнение, все основания отнимаются от эквивалента.

Однако труд, не знающий эквивалента, не создает стоимости, потому что она в нем не выражена. Он ничего не стоит и делает невозможным извлечение прибавочной стоимости. Тем не менее, прибыль, получаемая от него, ускользает от всякого накопления. Мы видим: Женский труд не создает стоимости, из него нельзя извлечь никакой накапливаемой прибыли, и все же это бесконечный общественный труд. Конечно, он не остается неизменным в своей форме, а подвержен серьезным историческим и социальным изменениям. Однако все проявления, в которые втискивается женский труд, содержат одно и то же твердое ядро: его суть и его носитель обесцениваются до неузнаваемости. С этим радикальным отрицанием мы сталкиваемся во всех идеологических системах, анализах труда и теориях стоимости. Оно удалено и стерто из всего правящего комплекса категориальных дискурсов . А то, что там не существует, также социально стерто, поскольку его артикуляция систематически блокируется.

Пол, который не может символизировать себя в чем-либо и не может создать для себя социальную репрезентацию, — это пол, который не является таковым, говорит Люс Иригарай. Ведь человек — это не природный вид, а историческая идея. А историческая идея по-прежнему знает только человека. Это становится значимым во всех современных революционных теориях с их обещанием равенства, которое на самом деле является угрозой. Ибо что это означает, кроме того, что еще более решительно отрицается необратимое различие полов, отрицание, которое может быть успешным только через полное нивелирование женщины. Через нивелирование женщины мужчина намеревается избавиться от своих оков и перейти из царства необходимости в царство свободы своего третьего, как меры всех вещей. Различие аннигилируется в экономике одного и того же, единого, одного и того же, и стирается в величайшей общности в саморепрезентативных системах мужского субъекта. (Иригарэй)

Теперь мы понимаем, что гендерный антагонизм имеет совершенно иное измерение, чем классовый антагонизм. Более того, приравнивая эти два понятия, мужское превосходство сознательно хотят зафиксировать на вечные времена; сознательно подавляя экзистенциальный избыточный труд женщин, который продолжает существовать вне всех отношений господства. Классовые антагонизмы несут в себе, по крайней мере в перспективе, возможность их упразднения. Не существует никакого исторического закона, никакой неизменности, которая заставляла бы человека эксплуатировать человека. Единственный непреложный факт, однако, заключается в том, что оба пола никогда не будут равны. Мужчина никогда не станет мерой всех вещей, если он не уничтожит женский пол с присущей ему способностью. Это желание скрыто в его столь же агрессивном и навязчивом стремлении аннулировать, ассимилировать расхождение полов с помощью средств технологического воспроизводства, чтобы живая женщина в конце концов стала ненужной. С какой целью, спрашивает он себя, он сверг богов, если не в желании быть единственным и неповторимым на земле?

Здесь мы обнаруживаем поразительную согласованность, которая включает в себя революционного человека: согласованность, которая пронизывает все его контрпроекты. Официально отвергнув своих богов и их несостоятельную загробную жизнь, чтобы создать самого себя, он проворно воскрешает старые цепкие и пронзительные парадизы в этом мире в своих революционных утопиях, для своего царства является, в конце концов, от мира сего. Мы смотрим в то же самое здание мысли, только хозяин сменился. Революционер патетически провозглашает царство свободы, равенства, конец всякой эксплуатации человека человеком. Он не может иметь в виду конец эксплуатации женщин мужчинами, потому что этот конец разрывает все предыдущие революционные замыслы как макулатуру, выставляя их тем, чем они являются: мужскими левацкими идиллиями господства. Конец эксплуатации женщин означает конец возможности выбивания мужской власти из экзистенциального прибавочного труда женщин. Власть без власти — таков конец исторического человека.

В китайских легендах говорится, что великие мастера входят в свои образы и исчезают. Женщина не является великим мастером. Поэтому ее исчезновение никогда не будет полным. Она появляется вновь, занятая своим исчезновением.

Новое женское движение

Перевод с немецкого

Все личное — политическое» — один из центральных лозунгов нового женского движения с конца 1960-х годов. Он выражает сочетание субъективного опыта угнетения с политическими требованиями, из которых это движение изначально черпало свою политическую взрывную силу. Личное давление было сильной движущей силой для требования социальных и политических потрясений.

В первой большой кампании за отмену § 218, начатой новым женским движением в 1971 году, практическая поддержка женщин, желающих сделать аборт (например, поездки в Голландию, где действовал более либеральный закон об абортах), сочеталась с требованием права женщин на самоопределение и в то же время атаковала эксплуатацию и дискриминацию женщин в патриархальном обществе через двойную нагрузку, насилие над женщинами, оплату по легким зарплатным группам и т.д. Женская кампания была также политической кампанией. Женщины признали социальные причины своего ранее индивидуально воспринимаемого угнетения и потребовали изменений в частной и общественной жизни.

Из потребности в автономных пространствах, свободных от репрессий, куда мужчины не имеют доступа, в течение 70-х годов развивается широкая сеть женских проектов; основываются женские центры, женские кафе и женские книжные магазины. Когда в середине 70-х годов насилие в отношении женщин стало одним из центральных вопросов женского движения, женщины создают центры экстренной помощи и женские приюты для поддержки и защиты избитых и изнасилованных женщин.

Чем больше разочаровывались надежды на быстрые изменения как в частной, так и в общественной сфере, тем больше женщины уходили в эти структуры, обеспечивающие защиту от прямого сексистского угнетения. Цель и надежды на изменения в обществе в целом отошли на второй план. Некоторые женщины использовали свои силы, чтобы облегчить участь тех, кто подвергался прямому насилию; другие отделяли себя от патриархального общества, занимались магией и спиритизмом в поисках корней женской идентичности и ролевых моделей, идеологизировали естественное женское миролюбие и новую внутреннюю сущность.