После России
Шрифт:
Слово снова взял Бурматов и предложил раздать оружие желающим, а главное, начать планомерное уничтожение коллаборационистов, бывших и потенциальных, особенно чиновников. С этой идеей он выступал уже не раз, но поддержки не имел. В последнее время Пирогов тоже начинал думать, что продажный и бессмысленные чиновничий аппарат стоит уничтожить хотя бы в качестве последней услуги нации и стране. Впрочем, расправу он откладывал на крайний случай. Устроить кровавую баню значило официально признаться, что всё кончено, бежать поздно и некуда. Очевидно, у других участников заседания были свои резоны противиться вооружению народа. Идею опять похоронили, вызвав у Бурматова приступ истерического обличительства.
Останавливать его никто не стал.
На этом заседание закончилось.
Бурматов подошёл к Пирогову и попросил встречи один на один. Владимир Егорович обещал найти время на днях, высказал неудовольствие по поводу Китая и, сославшись на занятость, убежал.
24. Слово пастыря
Пирогов поехал в мэрию, это был давно откладываемый, вынужденный визит. Мэр буквально умолял о встрече. Владимир Егорович понимал, что ничего хорошего от этого разговора ждать не стоит. Но Фадеев уговорил: «Съезди, успокой его!»
В мирное время Владимир Егорович бывал в Москве часто, но прошлые впечатления не были связаны с тем, что он видел. Впервые он был тут ребенком, потом старшеклассником, ездил на соревнования. Это все было до Кризиса. Москва тогда была многолюдная, богатая, гордая, вся в строительных лесах, и он только успевал удивляться переменам. После Кризиса он ездил сюда больше для развлечения – Москва славилась своими казино и борделями, и хотя в Рязани все это тоже было, но здесь девчонки были красивее, да и подальше от семьи. Но и та Москва была другой. Пирогов был туристом, клиентом недорогих гостиниц и злачных мест. Понять бы, кто он теперь: верховный правитель России или пленник этого города?
Мимо пронеслась недостроенная громада сикхского храма, потом заколоченные, сгоревшие, заброшенные и разграбленные офисные здания, рестораны и магазины. И руины, руины, руины. С каждым днём их становилось всё больше. Между прочим, поговаривали, что разрушение Москвы – часть большого плана, смысл которого сводился к постепенному превращению Москвы в малопригодный для жизни город в целях максимального снижения её роли в будущем. Понятное дело, никто не станет восстанавливать все эти офисные здания, транспортные развязки и жилые комплексы. «Огородят заборчиками несколько церквушек и Кремль, а остальное постепенно разрушится, и будет Москва заштатным городом. Этакой Тверью или Ростовом Великим», – Пирогов не удивлялся, что спокойно рассматривает перспективы жизни после…
В мэрию его давно зазывал «хозяин Москвы», мэр Кирилл Мамашев. После начала восстания и бегства ооновской администрации он связался с Пироговым, предложив свои услуги «крепкого хозяйственника». Пирогову тогда меньше всего думал о хозяйстве, да и других кандидатур у него всё равно не было. Так и решился вопрос. Пирогов проигнорировал намёки на ненадёжность Мамашева, как не заметил и его демонстративного отсутствия на казни Юркевича.
Мэр переехал в бункер и, по слухам, не только работал там, но и жил вместе с семьёй. «Может, и мне тоже пора залезть в какой-нибудь бункер поглубже и не высовываться?» – думал Пирогов, пока поскрипывающий лифт спускался вниз.
Мамашев суетливо поднялся навстречу, долго тряс Пирогову руку. Усадив верховного правителя в глубокое кресло, сам сел на краешек стула напротив. Принесли кофе. Мэр дождался, пока секретарша выйдет из кабинета, и заговорил:
– Владимир Егорович, я ведь к вам с серьёзным вопросом… очень важным. – Было заметно, что Мамашев волновался. – Владимир Егорович, вот какое дело… Ситуация тяжёлая… что дальше-то делать будем? Меня отрезали от информации, мне ничего не говорят, на запросы не отвечают, мои попытки что-то предпринять саботируются… Большие проблемы с водой! Бандитизм, разруха. Диверсионные группы буквально убивают город, десятки взрывов каждую ночь. У нас уже нет ресурсов хотя бы аварийные системы поддерживать в рабочем состоянии. Беда с питанием, беда с теплоснабжением. Между прочим, никакой помощи от военных властей нет. Давно хотел вам пожаловаться. Гражданская милиция не работает. Каждый день сообщения о погромах. И главное, впереди зима! Мне каждый день сотни людей задают вопросы: как, что…
Пирогов придал лицу грозное выражение и исподлобья смотрел на собеседника. «Как же я вас всех ненавижу, чинуши проклятые! Сидит, жулик наглый, и не знает, как мне сказать-то главное. Боится! А ведь никакие люди тебе ничего не говорят! Ты же, мразь такая, и не выползаешь из своего бункера, забитого припасами!» – думал он, наслаждаясь волнением Мамашева:
– К чему вы клоните, а, Кирилл Валерьянович? Я не совсем вас понимаю. Всё это мне известно не хуже вас. Это же не мы разрушаем город, а диверсанты и бомбардировки. Ситуация, несомненно, тяжёлая. Но мы русские, с нами Бог! Не пропадём, и не такое переживали! Рано или поздно мир увидит, что здесь происходит преступление против человечества, геноцид нашего народа, и все это безумие будет остановлено!
– Владимир Егорович, я просто хочу сказать: у нас тут гуманитарная катастрофа, понимаете? Голод, холод, эпидемии. – Мамашев сжался, потом встал с кресла и скользнул к рабочему столу. – Вы ведь понимаете значение Москвы для судеб этой страны. Нашей страны. Родины. Посмотрите, в каком состоянии город. Если дело дойдёт до уличных боёв… ну, в городе… Опять взрывы. Паника. Снабжение почти не действует… Я уже говорил, впрочем. Вода… вот тут мне подготовили справку… Вы знаете, что сегодня ночью выведена из строя последняя линия метро? Потеряна связь с некоторыми районами города. – Мамашев говорил и говорил, явно не решаясь перейти на какую-то важную тему.
Владимира Егоровича между тем распирало от ненависти и злобы. «Червяк! Скотина какая, а!» – мысленно ругался Пирогов, тем не менее выдерживая паузу.
«Варвар! Откуда ты на нашу голову свалился? Жили же нормально, никто не жаловался! Может, зря я напросился на эту встречу? Но делать-то что? Они уже по всем каналам выходят, надо определяться. А то потом окажусь одним из этих, борцов за Россию… Ох, главное, чтоб не убили. Свои придут – отмажусь. Обидно будет погибнуть вот так вот… под конец». – Кирилл Валерьянович тоже молчал, затравленно глядя на собеседника.
– Вы не верите в русское дело? Думаете, всё кончено? – заговорил Пирогов, резко встав с кресла.
– Да верю я! Верю, и Россию люблю. И вами… э-э-э… восхищаюсь… да… вот… С самого начала! Но и вы меня поймите! Вы скажите мне как верховный правитель… э-э-э… России, может, я чего-то не знаю? Есть, может, какие-то скрытые ресурсы? Когда они будут задействованы? И вот ещё, деликатный вопрос… Мне сказали, что минируются целые массивы, людей выселяют, говорят, что это для обороны… Но это же безумие, Владимир Егорович!
«Как интересно, оказывается, уже все минируют. Шустро они. И этот хмырь не так уж и отрезан от информации, как говорит!» – подумал Пирогов, думая, что на это отвечать.
– Вам правду сказать или наврать, Кирилл Валерьянович? – Пирогов подошёл вплотную к пахнущему страхом и дорогим парфюмом московскому мэру.
– Правду, – неожиданно твердо сказал тот.
– А ты не обделаешься от правды, жопа трусливая? – Пирогова понял, что теряет самообладание, но решил уже не сдерживаться. – Не обмараешь свой костюмчик? Я тебе вот что скажу, сука! Плевать мне на твою Москву! И на Москву, и на дорогих ваших москвичей! Мы тут Россию спасаем, а не Москву вашу! Россию! Москвы не будет – и что? Россия-то останется – вот что главное! Поэтому войска готовятся дать отпор сепаратистам! Поэтому если надо будет взорвать весь город, чтобы остановить продвижение вражеских войск, мы будет взрывать! Все подряд, включая Кремль, понятно? И главное скажу: мне бежать некуда. И мне, и моим ребятам. И тебе, говнюк, не удастся отмазаться! Сухим и чистым выйти из нашей вонючей речки ты не выйдешь, это я тебе гарантирую. Я буду отстреливаться до последнего патрона! А если ты, мразь, будешь тут задом вилять перед союзниками, я тебя напоследок за яйца повешу, понял? Вот на этой твоей люстре красивой! Подарок будет союзничкам! Понял меня?