Чтение онлайн

– В каком смысле?

– В смысле возрождения России, конечно.

– Что вы имеете в виду?

– Все я имею в виду… Откуда эта идея, что Россия – это страна как при Путине, как при Сталине? Обязательно до Тихого океана?

– А как иначе-то?

На самом деле Пирогов никогда не думал на эту тему. «Я и о возрождении России до восстания не особо думал, если уж честно!» – подумал Пирогов, но не решился сказать вслух.

– Есть много разных «иначе», хотя сейчас, наверное, уже и нет. Вы не задумывались, что обустройство родной нашей центральной России более здравая идея, чем из кожи вон лезть ради далеких территорий?

– Обустроить – это как Юркевич обустраивал?

– Ну, Юркевич… Нет, конечно. Юркевич и вся история Русской Республики – это карикатура на то, что можно было бы сделать. Вы прекрасно знаете, что я никогда не любила Юркевича, и это взаимно.

– Деталей, врать не буду, не знаю. Я не очень следил за интеллектуальной полемикой, если честно.

Кузнецова посмотрела на него с ироничным интересом.

– Зря не следили, дорогой Владимир Егорович! Вам было бы интересно. Россию, конечно, жалко – но не всю и не всем. Мне вот жалко, я её любила и до сих пор люблю. Но какую Россию? Простор, размах, широту – да. Язык, литературу, музыку – да. Наших людей, таких разных и таких одинаковых, – да. Но исчезнувшее государство – нет. Империю развалившуюся – нет. Когда-то давно она, правда, создала нашу культуру. Ведь наша культура, которой мы можем гордиться, – это не старославянская письмена, не церковные напевы и не византийские иконы. Мы молодая европейская нация, наш золотое время – девятнадцатый и двадцатый века. Столько тогда было создано и восторженно принято миром! Но ведь создавалось всё по европейским канонам – и музыка, и литература, и живопись. Но наша власть вбила себе в голову, что нам тысяча лет и гордиться надо не тем, что мы создали, влившись в Европу, а византийским православием и вымышленным прошлым. Зачем нам все эти киевские князья? Они династические предки каких-то древних московских князей – разве это повод? Вам это важно? Впрочем, вы хоть на Украину уже не претендуете, и то прогресс… Династия Рюриковичей прервалась еще на Федоре Иоанновиче. Так какой Киев-то? Зачем он нам? Язык, на котором написана наша классика и на котором мы с вами сейчас говорим, – он ведь не из Киева, это, по сути, искусственный язык, созданный в имперских канцеляриях. Скажете, слава империи? А я скажу, что это судьба всех крупных языков, включая латынь и греческий. Нельзя руководить огромной империей, говоря на деревенских диалектах. Нужен общий язык. Язык – это, наверное, лучшее, что нам оставила Россия. Но кто об этом думает? Я вот думаю, а вы – нет. И Путин ваш любимый не думал. Надо было вкладывать миллиарды в язык, в культуру, в науку, чтобы через них влиять на мир и его судьбы. Но тогда все сделали наоборот – поссорились с ближайшими соседями, превратили язык в символ империи и насилия. Я, и, к счастью, не только я, приложила огромные усилия, чтобы исправить ситуацию. Кризис был страшным надломом, но он дал нам шанс – уйти в себя и возродиться, явить миру что-то хорошее, новое, показать, как во множестве стран наш язык и наша культура остаются главным стержнем. То, что мне дали премию, – это был аванс всем нам. У меня было много встреч, в том числе и с паном Качеком, который возглавляет Наблюдательную комиссию. Милейший человек, кстати. И он, и гораздо более влиятельные лица говорили мне: да, получилось нехорошо, некрасиво. Да, у русских есть повод обижаться на весь мир. Но они готовы были к тому, чтобы пойти нам навстречу. Если бы территории центральной России объединились в конфедерацию и назывались Россией – никто бы не был против. Во всяком случае до того, как вы начали свое восстание. Юркевич никому не нравился. Нужна была программа возрождения России не как империи, а как большой, хорошей, доброй страны, где всем рады и никому не грозят. Страна, где русский язык и русская культура – костяк и опора, если хотите – смысл. Россия могла бы возродиться без всего вот этого, понимаете?

– То есть они готовы были, а мы ничего не знали? Что ж они нам не сказали? Может, вы какой-то аванс и получили, Анна Игоревна, но до меня он не дошёл. Как и до миллионов других людей!

– Вы же сами говорите, что не следили за полемикой. Всё обсуждалось, но, наверное, не там, откуда вы брали информацию… Когда случилась кровавая бойня с НОРТом, я всем говорила и писала, что это тревожный знак, надо что-то менять! Были очень интересные встречи, меня многие поддерживали.

При упоминании НОРТа Пирогов вздрогнул, но, увидев, что собеседница не собирается задавать неприятные вопросы, успокоился.

– Когда началось ваше выступление, я думала, что не всё потеряно. В конце концов все эти разговоры могли тянуться вечно, а вы просто поставили их перед фактом. Москву, заметьте, вам отдали даром. Никакого сопротивления. Почему? Потому что не особо она и нужна кому-то, наша Москва. Как и всё остальное, прямо об этом говорят. Но когда я прочитала ваш манифест… Эх, Владимир Егорович, зачем вам Сибирь? Поволжье – это понятно, это логично. Но зачем вам Урал? Я еще понимаю, Новгород, Псков, Архангельск. Хотя не факт, что даже там люди хотят с нами объединиться. Уровень-то жизни там другой, во всяком случае в Поморье. Я регулярно бываю с лекциями Новгороде – приятный город, хороший университет, все говорят по-русски. Они, может, и рады быть частью широкого русского пространства, но зачем им вы с Путиным и Сталиным? Тем более с Иваном Грозным. Там он главный антигерой, между прочим. И не зря, учитывая, что он там натворил. Ну, это я отвлекалась… До последнего была надежда, что вы успокоитесь на Поволожье и не полезете разорять Конфедерацию, а вы полезли. Это я не упоминаю о казнях и расправах – зачем вы так? Как бы плох ни был Юркевич, каким бы палачом ни был Денисенко, но это же варварство – устраивать публичные казни! Розенгольц, конечно, тоже был не ангел, но он-то совершенно точно никого не убивал, и если в чем и виноват, то только в воровстве. Зачем вы это устроили?

– Казни – это месть тем, кто уничтожил Россию и строил свою карьеру в этих липовых республиках! Люди хотели видеть виновных, и они увидели! – Пирогов хотел что-то добавить, но подумал «Сейчас она спросит про мою карьеру! Нет уж, давайте о другом!»

– Между прочим, в этой вашей финно-угорской конфедерации русский язык ущемляли и заставляли детей учить местные языки!

– Ну, нет, конфедерация не моя, увольте. Да, всё так и есть, как вы говорите. Я даже защищать не буду эту глупость. Финно-угорцев слишком мало, чтоб на них опираться и игнорировать реальное положение дел, демографию. В конце концов мы с вами по крови, скорее всего, и сами из них, просто говорим по-славянски. Логичнее признать, что русский язык – это язык самого большого финно-угорского народа, но это я фантазирую. Конфедерация была любимым детищем финнов и эстонцев, а вы взяли и сапогом им по лицу. Рядом с нормальной Россией это образование и само развалилось бы, потому что, повторюсь, все уже наигрались и готовы были махнуть рукой. Но никому не нравится, когда отбирают силой. Или вы думаете, идея торжественно сжигать учебники в центре города и книги – это должно было заставить смириться? Наоборот, всё совсем наоборот. Финны сразу забеспокоились о Карелии: вдруг вы и туда придете и будете жечь «Калевалу» на каждой площади.

– То есть я виноват? А вы слышали, что на Урале хотят запретить русский язык и ввести свой?

– Ох, я тоже видела выступление этого Жабреева… Смешной человек, встречались как-то. Я не говорю, что вы виноваты. Виноват подход. Когда русский язык становится элементом агрессии и пропаганды, аргументом в территориальных претензиях, возникает понятное желание что-то с этим сделать. Чехи, когда отгораживались от немцев, едва ли не с нуля возродили свой язык. А почему? Неужели образованным чехам не говорилось по-немецки? Говорилось, думаю. Просто когда тебе постоянно дают понять, что пользование чужим языком делает тебя обязанным хранить лояльность чужому государству – вот это никому не нравится. После распада СССР по-русски продолжали говорить во всех бывших республиках. Если бы Россия не наломала дров в начале века, не распугала бы всех тогда – сейчас бы на нашем языке говорило гораздо больше людей, в том числе и не имеющих русских корней. Все эти Жабреевы паразитируют на необходимости защищаться от агрессии, понимаете? Для этого их держат и финансируют. «Пусть у нас будет маленькая избушка, пусть мы будем нарочито коверкать слова, но зато никто не сможет к нам вломиться и сказать: а теперь давайте будем жить в одном бараке!» – такая логика. Никто не хочет больше жить в одном бараке, все хотят иметь отдельные квартиры, понимаете?

– Нет, Анна Игоревна, не понимаю. Россия не может быть маленькой – вот во что я верю. Россия может быть только империей, только единой большой страной, и лучше со столицей в Москве, вот что я думаю. Но если Москвой придется пожертвовать – да и чёрт с ней, у нас городов много. Вот вы говорите: культура! Людям нужен порядок и самоуважение – вот что я думаю. Уважать себя, свою страну, свою нацию, гордиться ею, видеть, что окрестные народы тебя боятся и уважают, а не смеются над тобой и издеваются. А вам, я смотрю, нравится. Вот такие, как вы, вшивые интеллигенты, и развалили Россию, и не один ведь раз! Простите, что я так грубо! – Пирогов бы наговорил и больше гадостей, но остановил себя.

Кузнецова теребила подбородок и слушала, кивая.

– Я, наверное, слишком много говорю. А пришла ведь вас послушать, исповедать, а сама проповедую без умолку… Простите меня, ради бога.

– Да ничего, мне тоже интересно послушать. Не каждый, знаете ли, день… Я простой русский человек, Анна Игоревна. Без этих всех ваших интеллигентских конструкций в голове. Для меня Россия – это не культура, не язык. Не книжки, которые на фиг никому не нужны, и не музыка, которую слушают только кучка умников. Для меня Россия – Родина, но не какая-то там родная территория, а Великая Страна. Я не строю из себя теоретика. Теоретик у нас Бурматов, к нему обратитесь. Я много лет играл по правилам, а потом как будто проснулся – ведь не такая она, наша Россия, не ущербная Русская Республика с вырезанной Москвой, в конституции которой написано, что она только называется русской, а сама вовсе не национальная, а просто объединяет ряд территорий, населённых русскими! Нет! И я пошел бороться.

– А какую страну вы хотите? У вас есть мечта? – Анна Игоревна смотрела прямо в глаза Пирогову.

– Великую. Я хочу великую страну. Великую страну любой ценой. Пусть бедная, пусть всем ненавистная – но великая. У нас отняли всё, все наши земли. Сами-то они вон как лихо Африку делят снова! А мы? Где наши колонии? Почему нам нельзя? У нас отняли ядерное оружие, уничтожили нашу армию. Нашу гордость! Мы живём как оплеванные, на огрызке нашей земли. А вы, вместо того чтобы звать народ на бой, читаете проповеди о культуре! Эх, было бы у нас ядерное оружие, я бы всем им показал нашу великую культуру! Жаль, что тогда ни у кого не хватило духу нажать на кнопку!

– Но ведь и они бы тогда тоже нажали… И нас бы с вами, наверное, не было.

– Ну, и не было бы… Зато последнее, что мир прокричал бы, умирая, было имя нашей страны: Россия! Пусть лучше никакой России не будет, чем под этим именем такие, как вы, устроят себе игрушечную страну.

Анна Игоревна задумчиво кивала головой.

– Понятно… Ну вы же на самом деле так не думаете? Это какая-то фёдориковщина, они всё пророчествуют о Страшном суде. Вы же хороший русский человек. Просто так сложилось…

– Я именно так и думаю, не сомневайтесь. Так что запомните меня таким, другого нет.

– Запомню… Знаете, я же пришла к вам с просьбой… – Кузнецова достала из сумки лист бумаги. – У меня к вам обращение деятелей культуры мира. Здесь в Москве много музеев, библиотек, ценных собраний… Я знаю, кое-что уже сгорело или разграблено… Вы можете что-то сделать для сохранения ценностей? Надо усилить охрану музеев, помочь сотрудникам… Хоть что-то… Ведь это наша русская культура!

– У меня нет лишних людей. А про памятники культуры расскажите вашим гуманным друзьям из Объединенного штаба, которые шлют нам сюда диверсантов и сверху бомбят! Пусть весь мир увидит это варварство и с них спрашивает, куда делась русская культура и ваши эти все… ценности.