Чтение онлайн

– Было бы неплохо, - настаивал Сталин, - упомянуть в коммюнике о намерениях заставить Германию заплатить за ущерб, нанесенный странам-союзницам.

И Рузвельт, и Черчилль согласились с таким дополнением, и премьер предложил выпить за маршала.

– Я уже имел поводы произносить этот тост. На этот раз я хочу выпить за маршала Сталина с более теплым чувством, чем на предыдущих встречах, потому что великие победы и слава русского оружия сделали его добрее, чем он был в суровые времена, которые мы пережили. Я чувствую, что, какими бы ни были различия в подходах по некоторым вопросам, у него есть друг в Британии. Я надеюсь увидеть будущее России светлым, процветающим и счастливым. Я сделаю все, чтобы помочь, и уверен, что и президент поступит таким же образом. Было время, когда маршал не питал к нам добрых чувств, и я помню, что и я грубо отзывался о нем, но общая угроза и необходимость сотрудничать вышли на первый план. Огонь войны спалил все разногласия прошлого. Мы чувствуем, что у нас есть друг, которому можно доверять, и я надеюсь, что и у него останутся такие же чувства по отношению к нам. Я молюсь о том, чтобы он увидел свою любимую Россию овеянной славой не только в бою, но и в мирной жизни.

Стеттиниус, которого переполняло чувство торжественности момента, повернулся к Сталину и сказал:

– Если мы будем вместе работать в послевоенные годы, то не будет препятствий тому, чтобы в доме каждой советской семьи появились свет и водопровод.

– Мы уже многому научились у США, - ответил Сталин, даже без тени улыбки.

В этот момент Рузвельт начал рассказывать историю о ку-клукс-клане. Однажды президент торговой палаты маленького южного городка пригласил его на ужин. Когда он спросил, были ли сидящие по обеим сторонам стола еврей и итальянец членами ку-клукс-клана, то хозяин ответил:

– О да. Здесь все в порядке. Их здесь знают все.

По словам Рузвельта, это хорошая иллюстрация к тому, как трудно жить с предрассудками - расовыми, религиозными и другими, если хорошо знаешь людей.

– Очень справедливо сказано, - согласился Сталин.

Стеттиниус подумал, что это был пример всему миру, когда очень разные по своему мировоззрению и темпераменту люди могут найти общую основу для взаимопонимания.

После этого темой беседы стала английская политика и проблемы Черчилля в предстоящих выборах.

– У маршала Сталина гораздо более легкая политическая задача, - с иронией заметил Черчилль.
– Ему приходится иметь дело с одной партией.

– Опыт показывает, - ответил с юмором Сталин, - что однопартийное устройство очень удобно руководителю государства.

Атмосфера оказалась легкой и непринужденной до того момента, когда Рузвельт сообщил, что улетает на следующий день.

– Но, Франклин, вы не можете уехать, - стал противиться Черчилль.
– Мы на пути достижения огромных успехов.

– Уинстон, у меня имеются другие обязательства, и завтра, как запланировано, я должен отбыть.

Накануне президент сказал Стеттиниусу, что ему придется воспользоваться этим предлогом, чтобы не дать конференции затянуться на долгое время.

– Я также думаю, что для завершения конференции нужно больше времени, - согласился Сталин с Черчиллем. Он подошел к президенту и негромко сказал, что невозможно закончить все дела к трем часам следующего дня.

Рузвельт согласился и перенес отъезд до понедельника.

После ужина президент вернулся в "Ливадию". Утомленный после насыщенного событиями дня, он еще собирался написать две важные записки. Джеймс Бирнс и Эдвард Флинн, два проницательных политика, предупредили его, что в США в его адрес зазвучит жесткая критика, когда станет известно, что Россия получит два дополнительных голоса в ООН, но это поможет, в свою очередь, получить два голоса для Америки.

Рузвельт теперь писал Сталину записку, в которой он откровенно объяснял стоявшую перед ним проблему, и спрашивал, согласен ли Сталин на два дополнительных голоса для Америки в ООН. Затем президент написал такое же письмо Черчиллю и пошел спать.

На следующее утро, 11 февраля, Сталин и Рузвельт показали Черчиллю и Идену свой вариант соглашения по Дальнему Востоку. Черчилль уже собирался подписать документ, когда Иден предложил не делать этого и назвал соглашение "дискредитирующим побочным продуктом конференции" прямо в присутствии Сталина и Рузвельта. Однако Черчилль резко возразил, что пострадает престиж Великобритании на Востоке, если он последует совету Идена, и поставил свою подпись.

Ничто не могло испортить настроение Рузвельту, так как он только что получил ответ на свои два письма по поводу дополнительных голосов. Черчилль дал следующий ответ: "Хочу убедительно заверить, что сделаю все возможное, чтобы помочь в этом вопросе".

Сталин написал: "Я думаю, что можно увеличить количество голосов для США до трех... Если необходимо, то я готов официально поддержать это предложение".

На восьмом, и последнем, заседании в тот день настроение Рузвельта передалось всем. При обсуждении не возникло ни одной проблемы, и подготовка текста коммюнике заняла даже меньше часа. Довольны были все, кроме Черчилля. Он начал ворчать, предсказывая, что в Англии он станет объектом нападок в связи с решением, принятым по Польше.

– Все будут говорить, что мы полностью уступили России в вопросе о границах, да и по Польше в целом.

– Вы серьезно?
– изумился Сталин.
– Не могу в это поверить.

– Поляки в Лондоне поднимут яростный крик.

– Но их крики заглушат другие поляки, - парировал Сталин.

– Буду надеяться, что вы правы, - хмуро ответил Черчилль.
– Больше не будем возвращаться к этому. Все дело не в количестве поляков, а в причине, по которой Британия вытащила меч из ножен. Они скажут, что вы смели единственное конституционное правительство Польши.

Черчилль выглядел подавленным.

– Как бы там ни было, я буду защищать достигнутые договоренности в полную меру своих способностей.

Если Черчилль был немного мрачен, то атмосфера на последовавшем официальном завтраке была совершенно противоположной. Общее настроение сводилось к облегчению, что все прошло так хорошо. Рузвельт был разговорчивым. Так нежно любимая им Декларация об освобожденной Европе с обещанием всемирной свободы и демократии была принята, и Сталин согласился вступить в войну против Японии через два-три месяца после падения Германии.

Гарриман был также доволен. Сталин согласился поддержать Чан Кайши и признать суверенитет Китайского националистического правительства над Манчжурией. Это могло расцениваться как очень крупный дипломатический успех. Относительно Польши посол был уверен, что именно имел в виду Сталин, когда сказал, что обещает свободные выборы. Однако за этим оптимизмом скрывались смутные сомнения, поскольку Гарриман помнил старую поговорку "У русского с первого раза коня не купишь". Проблема, по его мнению, состояла в том, чтобы заставить русских сдержать слово.