Чтение онлайн

По просторной лестнице без единого скрипа под ногами Матвей Мещеряк поднялся на второй этаж, но дьяк Ларион повел его не в просторную Грановитую палату, где обычно собиралась Боярская дума, а в соседнюю комнату с окнами в одной стене, и только что взошедшее позднее зимнее солнце окрасило в светло-розовый цвет все четыре просторных застекленных проема. От обилия длиннобородых, в парчу одетых бояр, их высоченных шапок-горлаток [16] меха песца или соболя, золотых украшений в виде цепей на шее или перстней на пальцах у бедного атамана зарябило в глазах, и он не сразу очнулся, когда дьяк толкнул его локтем в бок и прошептал:

— Зри, государь Федор Иванович выходит! Пообок с ним идет к малому государеву трону правитель, царский конюший Борис Федорович Годунов, первый среди всех бояр, он же наместник Рязанский и Астраханский.

Матвей Мещеряк с немалым удивлением следил за тем, как царь Федор Иванович, малого роста, приземистый и излишне толстоватый, нетвердой походкой, тяжело опираясь на высокий посох, прошел из боковой двери к трону, осторожно опустился на мягкие красного бархата подстилки, с какой-то детской улыбкой глянул вверх на правителя Бориса Годунова, который важно остановился от царя по правую руку. Худощавое лицо царя, его слегка закрученные усы и небольшая клинышком бородка как-то не подходили к крупной голове с огромным лбом, на который была надвинута остроконечная, почти домашняя шапка с пером, приколотым золотой брошью на шапке над правым ухом. Но более всего поразило Матвея, что почти хищный орлиный нос царя Федора Ивановича так не вязался с этой по-детски робкой и беззащитной улыбкой.

Зато правитель Борис Годунов уверенным взором, волевым худощавым лицом, по-татарски черными отвислыми усами, бритым подбородком, с большой царской цепью на груди поверх парчового кафтана — знак правителя земли Русской — всем присутствующим давал понять, кто есть в Кремле истинный распорядитель государственных дел. По его разрешению бояре по одному подходили к трону, говорили о чем-то тихим голосом, целовали руку царю и степенно отходили в сторонку. Матвей не прислушивался к их речам, он не сводил глаз с царя и невольно вспоминал тайные разговоры москвичей в кабаках и в торговых рядах, что ныне на троне сидит царь недеятельный и слабоумный, более всего боится всяких войн, крайне суеверен, но ко всем просителям ласков и хорош в обращении.

«Не такой Русской земле теперь нужен царь, когда шведы, литовцы, поляки, крымский хан и татарские да ногайские орды лезут со всех сторон, — невольно пришла в голову крамольная мысль. — Царь Федор не сможет обуздать своевольных бояр, которые при царе Иване сидели смирно в своих домах, будто мыши в норах, зная, что кот стережет их у выхода! Вона как вольготно ходят по залу, громко говорят друг с другом, иные стоят даже спиной к царскому трону!

— Идем, атаман, — негромко прозвучали слова дьяка Лариона.

Матвей вздрогнул, очнувшись от размышлений, и с невольным трепетом в душе последовал за проводником, в пяти шагах от царского трона остановился и приветствовал царя Федора Ивановича земным поклоном обнаженной головы, зажав снятую шапку под мышкой слева. Когда выпрямился и поднял взор, поразился приветливой улыбке и негромкому, по-отечески ласковому голосу Федора Ивановича:

— Кто ты есть и как наречен при крещении?

Матвей ответил так, как учил его дьяк Ларион:

— Я последний атаман из войска покорителя Сибири Ермака Тимофеевича, прозван Матюшкой Мещеряком, раб божий, а твой верный холоп, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович! — И снова земно поклонился, про себя прикидывая, все ли правильно сказал.

— Что же сталось с атаманом Ермаком? — спросил царь, с любопытством рассматривая стоящего перед ним атамана со смуглым от зимних морозов и ветров лицом. — Правду ли мне сказывали, что он утонул, ночью убегая от татарского хана Кучума?

Матвея даже передернуло от этих охульных слов, и он довольно резко ответил:

— Нет, великий царь! Атаман Ермак ни разу за десятки сражений не показал татарам спины! Он последним уходил с острова, где во время ночной стоянки в сильную бурю Кучум воровски напал на казаков. Именно он своей храбростью и ратным навыком дал возможность казакам сесть в струги за весла, а убит копьем в шею, но не в спину. Казаков было всего сто человек, татар напало в десяток больше.

Царь Федор повернул голову вправо, где важно и ровно стоял правитель Борис Годунов, величаясь роскошной парчовой одеждой, а более того большой царской цепью на груди. Во взгляде царя сквозило недоумение — то ли от того, что ему сказали нелепицу про атамана Ермака, то ли не знал, о чем еще спрашивать дюжего детину со шрамом над большими серыми глазами.

— Велик ли ясак собран в государеву казну? И все ли в сохранности привезено? — спокойно и с улыбкой на тонких губах спросил правитель. — Не было ли тебе, атаман Матюшка, ведомо, что в Сибирь идет государево войско под рукой воеводы Мансурова?

Матвей Мещеряк заметил, как дернулась правая бровь правителя, а черные глаза внимательно с каким-то подозрением уставились ему в лицо.

«Неужто думает, что казаки государев ясак по себе раздуванили, а из Сибири бежали, чтобы не воевать больше с Кучумом?» — пронеслось в голове у атамана и неприятный осадок лег на сердце. Но ответил спокойно, понимая, что именно от этого человека зависит его собственная участь и судьба прибывших с ним казаков:

— Государев ясак собран по ратному с татарами и пелымским князем Аблегиримом времени по возможности большим и доставлен в царские палаты под караулом. По возвращении из последнего по реке Иртыш похода у меня осталось казаков в живых до ста человек, из которых многие были ранены тяжко копьями и стрелами. Вестей о приходе государева войска в Сибирь с воеводой Мансуровым к нам в Кашлык не приходило, и с такой малой силой удержать ханскую столицу и… сохранить казаков и полста стрельцов не было возможности. Потому, боярин Борис Федорович, на казацком сходе и было принято решение вернуться на Русь и с сохранить собранный государев ясак, — последние слова Матвей Мещеряк добавил для того, чтобы дать понять правителю и иным боярам, которые во время его разговора с царем подошли ближе к трону и внимательно прислушивались к его словам, что забота о царской казне была у него не на последнем месте.

Царь Федор Иванович при упоминании о ясаке широко улыбнулся, левой рукой огладил усы и бородку, блеснув алмазными перстнями на пальцах, правую протянул перед собой. Ларион ткнул Матвея локтем, и атаман, ступая возможно тихо по ярко-красному ковру перед троном, подошел и поцеловал белую, без признаков крови, надушенную державную руку, поразившись ее неживому цвету и тому, какие тонкие и нежные пальцы у царя, унизанные драгоценными перстнями.

«Такими пальцами только крестные знамения на себя накладывать, а не саблею в сече махать и коня уздой укрощать!» — снова с огорчением в душе подумал Матвей Мещеряк, отступая от трона. Правитель Борис Годунов подытожил краткую встречу с царем, сказав с прищуром негромко, четко отделяя каждое слово:

— Государь на вас своим гневом не опалился за то, что без его указа оставили завоеванную столицу Сибирского царства. Дьяк Ларион днями объявит казакам государеву волю. Ступай, атаман.

«И на том благодарствуем царя и великого князя Федора Ивановича, что не велел батогами бить да на плаху волочити!» — едва не сорвалось с губ вдруг закипевшего гневом Матвея Мещеряка и он метнул из-под бровей в сторону трона недобрый взгляд: такую ли ласку надеялся услышать он за все страдания и лишения, перенесенные его казаками в сражениях с сибирскими татарами? Но стиснул зубы и постарался успокоиться — за лишнее слово можно и головы лишиться, а казакам тогда не миновать крепкого спроса в московском застенке!

Атаман был уже у выхода из царской малой палаты, когда с ним поравнялся отрок из дворян, выше среднего роста, в добротном, но строгом без украшений красном кафтане, при сабле. Румяное щекастое лицо озарено радостной улыбкой на губах, которые еще не знали бритвы брадобрея. Голубые глаза сияли так, словно встретил он ежели не кровного брата, вернувшегося из опасного ратного похода живым и невредимым, то наилучшего товарища. Отрок посмотрел в спину ушедшему вниз по лестнице дьяку Лариону и негромко проговорил, смешно выпячивая пухлые, словно у девицы, розовые губы: