Чтение онлайн

— Ныне вечером никуда не уходи, атаман. Один очень большой боярин, имя которого, думаю, ты хорошо знаешь, имеет намерение поговорить с тобой без лишних ушей, которые, словно листья на весеннем дереве, висят едва ли не на каждом бревне в царских покоях, боярином Борисом развешанные! И своим казакам ничего не сказывай, так будет бережливее. Иди, а то дьяк Ларион начнет оглядываться, а это нам совсем без надобности, чтобы увидел тебя вместе со мной.

У выхода из царского дворца на санях атамана ожидали его есаулы. Иван Черкас с удивлением смотрел в сосредоточенное лицо Матвея, на его закушенные губы, и спросил, оглянувшись на стрельцов, которые недвижными изваяниями замерли на крыльце:

— Ну что, атаман? С зипунами едем от царского крыльца, альбо с хомутом на шее? Что-то вид у тебя без великого ликования!

Матвей очнулся от напряженного размышления — какому это большому боярину он понадобился да еще и для скрытного от чужих ушей разговора? Никого из московских бояр он отродясь и в глаза не видел, а не то, чтобы быть хорошо знакомым!

«Не втянули бы нас в какую темную историю», — с беспокойством подумал он, согнал с лица следы озабоченности, улыбнулся казакам, которые смотрели на него с тревожным ожиданием:

— Не полошитесь! Государь Федор Иванович был к нам милостив, не опалился своим гневом за самовольный уход из Кашлыка. Ну, а какова нам будет милость от царя, о том велено дьяку Лариону известить нас в самом скором времени.

Дьяк Ларион объявился на крыльце спустя несколько минут — задергался, проверяя, чтобы государев ясак полностью унесли из приемной комнаты в царскую сокровищницу. Он издали крикнул, взмахнув длинным рукавом праздничного ярко-желтого кафтана:

— Езжай к себе, атаман! Будут какие вести от царя и великого князя Федора Ивановича, я призову тебя через посыльщика!

— Добро, дьяк Ларион! — Матвей ради уважения поклонился ему поясно, сел в сани и хлопнул Гришу Ясыря по плечу. — Правь, казак, четырехкопытный струг на стремнину, плывем к своему становищу.

Гришка Ясырь подхватил шутку атамана, засмеялся, чмокнул звучно, дернул вожжами:

— Правая-я, навали-ись! Держать струг по ветру! Ра-аз — два-а! Ра-аз — два-а! Греби ровнее, голь перекатная!

Караульные стрельцы рассмеялись забавной выходке высокого рыжего казака и провожали сани взглядами до тех пор, пока они не проехали мимо монастыря святого Георгия и не покинули Кремль через Фроловские ворота. Матвей Мещеряк успел разглядеть довольно новую кладку невысокого ограждения и строений монастыря, свежеокрашенные в коричневый цвет массивные деревянные ворота.

Иван Черкас перехватил заинтересованный взгляд атамана, пояснил о монастыре то, что сам успел узнать об этом строении:

— Монастырь святого Георгия заложен весной двадцать седьмого года по указу великого князя Василия Ивановича. А вот по какому поводу — то москвичам по какой-то причине неведомо. Но как сказал мне под великим секретом один из здешних монахов, такие монастыри волей великого князя ставятся через год после рождения ребенка в княжеской семье. Но у Василия Ивановича, деда нынешнего царя, к тому времени наследника еще не было. Зато когда от второй супруги Елены родился княжич Иван Васильевич, в его честь через год поставили монастырь на Ваганькове, только не каменный, а деревянный. Москвичи долго ломали голову — почему здесь каменный, а там срубовой, но так никто толком и не смог дознаться.

— Не повезло царю Ивану Васильевичу с родовым монастырем, — с усмешкой обронил Матвей. — За это он, должно, и науськивал опричников на попов и монахов, казнил их вместе с врагами своими боярами да служилыми людишками!

Молчавший до этого Савва Болдырь угрюмо выговорил, уткнув лицо во влажный от дыхания поднятый воротник полушубка:

— Памятно мне то время. Я уже смышленым отроком был, когда летом семидесятого года на рыночной площади казнили привезенных из Великого Новгорода знатных людей. Я с иными отроками влез на крышу какого-то купеческого дома и оттуда глядел на площадь, вот тут, неподалеку от Лобного места. Одного знатного боярина привязали к столбу, под ноги притащили большой котел, развели огонь и таким способом заживо сварили человека…

— Боже праведный! Неужто царь-христианин был способен на такое? — изумился Матвей и даже лицо у него побелело от прихлынувшего к сердцу гнева. — Ну не татарин же он, чтоб так-то походя над единоверцем измываться!

— Мог! Еще как мог! — боясь быть услышанным проходившими мимо саней москвичами, говорил почти сквозь стиснутые зубы Савва. — Второго боярина привязали к доске и изрезали по кускам, начав с ног и до седой головы, так что от тела ничего не осталось! Иных рубили бердышами, иных кололи пиками и саблями. Вой над Москвой стоял такой, что волосы дыбом поднимались даже у нас, отроков несмышленых!

— И… многих людей побили? — через силу выдавил из себя Матвей. Он привстал на колени, правой рукой придерживаясь за боковину саней, словно намеревался через столько лет разглядеть следы кровавого происшествия под стенами Кремля. Подумал: «А мы еще возмущались, что Карача повелел нашего есаула Якова Михайлова конями разорвать на четыре части! Выходит, цари да князья единым медом мазаны, от которого нам, их подданным, бывает ой как горько и тошнехонько, что волком выть хочется!»

— Привели на площадь сотни три, половину побили, остальных царь помиловал, по разным городам разослал под надзор приставов. А через год уже самих опричников стали казнить такою же лютой смертью. От тех кромешных казней родитель мой Сазон подхватился с места и бежал на Дон, в казаки. Казаком стал и я. На Дону родитель мой через год взял в жены вдову, у нее был сынишка Петруха, который и стал мне сводным братом по мачехе Глафире. Добрая была женщина, ко всем душевная. Рядом с родителем моим теперь схоронена. А мы с Петрухой на государеву службу к атаману Ермаку Тимофеевичу поступили, несколько лет с ним были да потом подались в воровские казаки, как нас в своих грамотах величали московские дьяки. Громили крымцев, ногаев. В одной сече порубили саблями моего братца Петруху, а далее что со мной будет, поглядим в оба глаза через щелочку в оконных ставнях, чтобы супостат не приметил и в глаз не ткнул чем-то острым!

— Да-а, не зря умные старики поговаривают, чтобы голову да спину уберечь от боярского либо царского кнута да топора, поторопись убежать куда ни то подальше, где поселение — веселый буерак, а кровля теплая — куст бузины раскидистый! Мужику и от чужого клопа почесуха за ухом не в диво, а боярин горя не вкусит, пока свой клоп не укусит! Грызлись бояре прежде меж собой и наперед не скоро угомонятся! — Матвей Мещеряк уже не любовался крепкими стенами Кремля и золотистыми куполами соборов, с непонятной тревогой всматривался в красные от мороза лица караульных будочников на перекрестках улиц с разведенными на день рогатками, и пьяный гомон ближнего кабака не вызывал у него желания зайти в теплое помещение и выпить пару кружек хмельного меда, отметив тем самым первое свидание с царствующим на Руси государем!

У дома, где поселились казаки, первыми их встретили укутанные в черные полушубки промысловик Наум Коваль, его дочь Марфа и княжна Зульфия, обе розовощекие, чем-то весьма довольные, судя по их сияющим глазам. Они только что возвратились из торговых рядов, и дочь промысловика, смущенно поглядывая на статного казачьего атамана, не удержалась и похвасталась:

— Гляди, Матвей, какие чудные бусы из янтаря купил мне родитель! Правда, красивые? — Марфа вынула из просторного кармана светло-коричневые бусы на розовой шелковой нитке.

Матвей всякий раз испытывал невольное душевное волнение, когда приходилось говорить с красивой и отважной дочерью Наума Коваля, укоряя себя, что не догадался сам сделать девице какой-нибудь ценный подарок в Москве, похвалил бусы и добавил, что они так подходят к цвету ее глаз. Пошутил:

— Смотри, Марфа, приметит тебя какой-нибудь московский боярин, да и умыкнет в терем, запрет птаху в золоченую клетку!

Коваль хохотнул, вспушил пальцами русую бороду, в голубых глазах метнулись озорные огоньки.