Чтение онлайн

Пока же весной 1943–го со Сталиным у Руденко была другая проблема — чем больше Василий летал, тем больше был риск, что его собьют, и он попадет в плен. А это было недопустимо! В плен попал старший сын Сталина Яков, и хотя он вел себя в плену мужественно, но немцы скрытой камерой наделали его фотографий, смонтировали из них коллажи и в виде листовок засыпали ими наши войска, задавая ехидный вопрос: «Сын Сталина уже сдался в плен, а вы чего ждете?» Поэтому, повторю, было совершенно недопустимо, чтобы и Василий попал в плен. Неужели Василий этого не понимал? Понимал. И поэтому Василий Сталин боевые вылеты делал без парашюта! В случае, если его подобьют, он не оставлял себе никаких шансов остаться в живых (Мухин Ю. Дерьмомет Залесского. // Газета «Дуэль», № 17–18 (366), 27 апреля 2004 г.).

Есть масса примеров тому, что не все командиры и комиссары во время войны справлялись со своими обязанностями. И таких вояк к 1943 году набралось немало. Пришлось создавать штрафные роты, батальоны, в авиации — штрафные эскадрильи. И не стоит думать, что попадали туда только за бытовые проступки, не связанные со службой или за лихачество.

Не самым лестным образом о своем командире пишет летчик—разведчик, а потом летчик—штурмовик Я.И. Борейко, видевший, как комполка боялся подняться в воздух. Так же о своем командире полка отзывается летчик—истребитель Герой Советского Союза В.Ф. Голубев: «В Охтене же странно сочетались апломб и затаившееся где—то в глубине души болезненно переживаемое сознание собственной неполноценности, рожденное длительным „нелетным“ перерывом. В прошлом неплохой летчик, он оказался на новой должности слабым организатором. Тут у него не получалось, а летную практику он понемногу запустил и, возможно, стал страшиться неба. Чем реже летал, тем меньше был способен практически руководить комэсками. Неудачи до предела обострили самолюбие, он словно отгородился от командиров чиновной стенкой. Полк, по сути, лишился крепкой умной руки, трудно стало работать с командиром и штабу полка. Пожалуй, из троих командиров эскадрильи один лишь Рождественский остался на высоте, личным примером показывая подчиненным, как надо вести бои в сложнейших ситуациях». Здесь, как вы видите, трусость сидящего на земле командира истребительного авиационного полка распространилась и на командиров эскадрилий — два из трех тоже не совершали боевых вылетов.

А вот своим командиром полка возмущается трижды Герой Советского Союза А.И. Покрышкин: «Самоустранившись от выполнения боевых заданий, он совсем перестал чувствовать машину и растерял летные навыки. А когда—то, говорят, летал неплохо. Да, Краев уже не летчик. И войны с ее напряженными боями, опасностями и кровью он, по существу, не знает. Разве такой человек может руководить боевой деятельностью полка?!»

Еще несколько подобных случаев привел летчик—истребитель Шварев Александр Ефимович в интервью М. Быкову:

— Потери в первые годы войны были большими. Не было ли страха перед истребителями противника?

— Что скрывать — бывало. В1943 году у меня как командира эскадрильи был заместителем Юмкин (Юмкин Александр Иванович, ст. лейтенант, всего за время участия в боевых действиях сбил 8 самолетов лично и 1 в группе. Войну закончил в составе 111–го гвардейского ИАП. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны 1–й степени, медалями. — Прим. М. Быкова). Как—то летим строем. Он ведет звено. А у меня было изумительное зрение — это здорово выручало. Я говорю: «Справа группа самолетов, выше нас на 2000–3000». Он тут же начинает ходить туда—сюда, мандражирует. Мы в атаку, а он раз — и уходит из боя. Второй раз так же. Я его приглашаю к себе: «Ты что, твою мать, боишься?!» Он объясняет, что в полете с ним все в порядке, а стоит сказать «немцы» — и с ним что—то происходит, такой страх охватывает, что он не в силах себя сдержать и выходит из боя. Я ему тогда говорю: «Знаешь что, будешь со мной в паре летать. Если уйдешь, я тебя догоню и расстреляю». При всех сказал. Конечно, до этого никогда бы не дошло. И вот, летаем под Крымской. Держится. Прилетели, весь бледный. Говорит: «Ну, ты задал мне страху, командир!» Я с ним слетал несколько раз, и он стал в результате нормально летать.

Был и другой случай зимой 41–го под Можайском. Мы сопровождали «илы». Взлетели шестеркой и идем сзади «илов». Видимости никакой, попали в снегопад. Кое—как сопроводили их и вернулись обратно, а вскоре прилетает командующий авиации наземной армии, которой мы подчинялись (авиация тогда была в подчинении общевойсковых армий), Синяков. Приказывает: «Построить полк!» Построили. Выходит. Он такой строгий, всегда выпивши ходил и матом он не ругался, а разговаривал: «Кто стрелял?» А у нас под плоскостями 8 РСов вешали. Когда мы вернулись, я обратил внимание, что у одного из наших, Жуковина, нет РСов. Говорю ему: «Что молчишь? Ты стрелял?» — «Я». — «Выходи».

Вышел, дрожит. А Синяков говорит: «Вот так, засранцы, надо воевать, как он воюет!» Я думаю, что такое? А Синяков говорит, что, мол, Жуковин одним залпом сбил двух «109–х». При всех наградил его орденом Красного Знамени. Все: «Браво! Браво!» Потом спрашиваем Жуковина, как все произошло. Он говорит: «Я посмотрел в прицел, вижу два самолета, и сразу на все кнопки нажал. Все восемь штук выпустил. И двух сбил». Вскоре установилась летная погода, пошли вылеты с воздушными боями. Один вылет — Жуковин садится, не полетел с группой. Спрашиваю: «Что такое?» — «Барахлит мотор». Техники начинают пробовать, все нормально. Второй раз: «Барахлит мотор, не могу лететь». Техники разбираются, все нормально. Третий раз. Жуковин подруливает, я говорю ему: «Не выключай!» Сам сажусь в его самолет, взлетаю, отпилотировал отлично. Спрашиваю его потом: «Ты что, дрейфишь, что ли?» — «Нет, командир, как тут дрейфить. Мотор не работает».

А вскоре он, также вернувшись, на посадке поломал самолет. Его командир полка отдал под суд. Судили его, а потом в штрафной батальон направили.

И что ты думаешь? Когда я после войны уже учился в академии, мы обычно на выходные дни приезжали в Москву. И вот я иду в форме, как положено, и встречаю какого—то человека. Вижу, что должен его знать, но не могу вспомнить, кто это. Подходит он ко мне и говорит: «Что, командир, не узнаешь? Это я, Жуковин!» Батенька ты мой, какая встреча! Я ему говорю, давай доедем до Монина, там мы выпьем по фронтовой. Приехали, он мне рассказывает, что был в штрафном батальоне, его, как летчика, направили с группой под Вязьму с заданием угнать «109–й». Самолет они не угнали, еле ноги унесли. Потом дали им задачу привести «языка». Пошли. Одного схватили, связали и тащат по земле. На своих минах подорвались. Ему пятку оторвало, а этого немца убило. Я его спрашиваю: «Ну, как в сравнении с авиацией?» Он говорит: «Знаешь, командир, вот где я страху натерпелся. В авиации так страшно не было».

Конечно, первое время был страх перед немецкими летчиками, перед их опытом. Когда мы сидели в Двоевке, летали над Ярцевом, я вел шестерку, и завязался воздушный бой. Причем так получилось, что в этой группе только я один к тому моменту имел опыт ведения боя, а остальные были «зеленые». Мы встали в оборонительный круг. Ни один немец не подошел к нам! Вернулись, сели. Я спрашиваю: «Ну, как?» — «Черт подери, соображают, не полезли на группу». Я говорю: «Главное, не дрейфить, не смотреть, что он немец». Один потом подошел, признался: «Смотрю — крест, и у меня сразу дрожь». В бою надо стрелять, а у него дрожь в руках. Но все—таки он потом пересилил себя, стал сбивать фашистов. Уверенность в своих силах дается с опытом.

А практика была такая — если ты вышел из боя без причины, тут же Смерш начинает тобой заниматься. Многие попадали в их поле зрения. В частности, Привалов, однокашник мой. Он немножко дрейфил, его хотели судить. Я вступился за него, потому что видел, что он сможет себя перебороть. Судить никогда не поздно, но это же летчик, надо сначала попытаться поработать над ним. Я его вводил в бой, с собой брал. Объяснял, что и как. Ничего, поправился парень, войну закончил — вся грудь в орденах (Привалов Константин Александрович закончил войну, имея на боевом счету один лично сбитый самолет противника. — Прим. М. Быкова) (Драбкин А. Я дрался на истребителе. Принявшие первый удар. 1941–1942. — М.: Яуза, Эксмо, 2006. — Стр. 74–77, из интервью с Шваревым Александром Ефимовичем).

По воспоминаниям летчика—штурмовика Василия Емельяненко, был у них заместитель командира полка, некий майор К. (видимо, по этическим соображениям В. Емельяненко не указал его фамилию. — Авт.), харизматическая, резко выделявшаяся подтянутостью и строгостью среди прочих летчиков личность, который в начале войны любил говорить пламенные речи о скором разгроме врага. На митинге 22 июня 1941 года он пообещал выпустить по противнику первый РС за родину, второй — за Сталина, третий — за народ. Но на фронте майору сразу «перестало везти». Вначале он дважды посадил самолет «на брюхо» и оба раза вроде бы случайно. И вот настало время идти в бой. Комполка, чтобы придать смелости этому самому майору К., назначает его командиром звена при атаке на бобруйский аэродром. Штурмовка аэродрома была поистине грандиозна. Были уничтожены десятки бомбардировщиков и штурмовиков немцев. Это позволило ослабить нажим на наши отступающие войска, практически не подвергавшиеся при отходе атакам с воздуха. А самое главное, были сорваны сроки немецкого наступления на этом участке фронта. При выполнении этого задания понесли большие потери экипажи наших Ил–2, а у майора К… опять забарахлил двигатель, и он, даже не дойдя до линии фронта, освободился от груза бомб и РСов над болотом, после чего в очередной раз разбил при посадке свой самолет. Оправдания насчет сбоев в работе двигателя не были убедительными. Техники прогнали его на всех режимах и подтвердили великолепную работу мотора. Зато ведомый рассказал о трусости в бою своего командира. Это привело к тому, что целая группа самолетов не участвовала в штурмовке аэродрома, в то время как их товарищи погибали от зенитного огня противника. То есть первый заход оказался не столь эффективным, каким мог быть в случае, если бы звено майора К. отработало по аэродрому. Трибунал приговорил этого майора к расстрелу перед строем, заменив наказание штрафной эскадрильей (Емельяненко В. Ил–2 атакует — М.: Эксмо, 2006. — стр. 77).

Неужели несправедливо? По—моему, вполне оправданная мера. Во всяком случае, с трусами В. Сталин поступал так же, при том, что сам в подобном уличен не был. Сталин был не просто смелым летчиком, а смелым до безумства, за что не раз получал от своего начальства. Но и не со всеми трусами обходились так, как с майором К. Вот пример того, как трусливый летчик попал на руководящие посты в ВВС СССР, описанный летчиком—бомбардировщиком Василием Решетниковым в его книге «307 боевых вылетов»: «Водить бомбардировщики на цели, хорошо прикрытые истребителями, сквозь зенитный огонь противника, не самая простая задача. Тут нужно не просто мужество, а самоотверженность и точный расчет. Именно точным расчетом, лишенный всех остальных боевых качеств, и обладал летчик Клотарь. А расчет его был прост и вскоре оправдался. После многочисленных „поломок двигателя“ (не правда ли, весьма распространенный повод у летчиков, не отличавшихся смелостью. — Авт.) Клотарь «прирос» к земле. Но командир полка не терял надежд вытолкнуть его на боевое задание, надеясь со временем подавить в нем страх, и поручил ему облетывать самолеты после ремонта. Полк работал с большим напряжением, боевые летчики уставали, и у них просто не хватало времени на облет своих восстановленных машин. И тут Клотарь пригодился как нельзя лучше. Дело в том, что в отличие от боевого задания опробование воздушных судов не представляло ничего сложного и опасного. Взлет, полет по кругу, полет в зону, посадка. Но преодолеть себя он не мог, да, видно, и не хотел, а страх, как ползучая болезнь, перешел и на обыкновенные полеты. Каждый полет доставлял ему великие муки, был завоеванием всех, кто выпускал его в воздух. Взлетал—то он сносно, в воздухе кое—как держался, но очень скверно садился: то грохнет несчастную машину с высокого выравнивания, то ткнет ее в землю на большой скорости. А двумя днями раньше был командирован в Монино для перегонки на полевой аэродром отремонтированной там машины. И вдруг — звонок начальника ремонтного завода: на разбеге Клотарь отклонился в сторону, налетел на трактор и убил тракториста. Изрядно пострадал и самолет. Василий Решетников послал за экипажем Клотаря и за самим виновником. «К вечеру, — вспоминает Василий Решетников, — мы были дома. Не знаю, какое предписание выдал командир полка, но вскоре Клотарь тихо и незаметно исчез. Скитания ему не грозили. Начальник штаба Цоглин, под руками у которого тот больше всего любил околачиваться, восхищая своего покровителя каллиграфическим почерком, добился для него нового назначения и снабдил самыми лестными характеристиками.