Чтение онлайн

— Куда теперь? — спросил Емельянов у Новака.

— Давай вон к той открытой двери. Оттуда мы можем выбраться на улицу. Она небольшая. А за ней Милёвина уже кончается. Дальше горы и лес.

Русский и хорват бросились бегом кратчайшим путем через двор. Им везло — пьяный тюремный гарнизон их пока не замечал. Только на выходе на беглецов обратил внимание офицер.

— Смотрите! — закричал он, указывая пальцем.

Емельянов обернулся и скосил его очередью из автомата. Двое смертников побежали дальше по улице, держась поближе к стенам домов. Потом свернули в ближайший двор и через десять минут уже спешили к лесу.

Но сзади раздались выстрелы. Погоня все-таки состоялась.

Когда вокруг заплясали фонтанчики песка, поднимаемые пулями, оба, как по команде, упали, потом вскочили и побежали дальше.

Единственным спасением для беглецов оказалось то, что преследователи были пьяны и потому меткостью не отличались. По бегущим мишеням и так непросто попасть, а уж когда руки трясутся и все плывет перед глазами… Поэтому русский и хорват мчались дальше что было сил.

Когда пули засвистели ближе, Емельянов махнул рукой Новаку, чтобы тот последовал его примеру и покатился по земле. Укрывшись за небольшим бугорком, Дмитрий стянул с плеча автомат и открыл ответный огонь по недавним сослуживцам Мирослава.

После такого бега невозможно было сразу восстановить дыхание и поймать противника на мушку, поэтому ни в кого Емельянов не попал. Однако ответный огонь заставил хорватов залечь, на некоторое время прекратив стрельбу.

Воспользовавшись паузой, Новак и Емельянов вскочили и побежали к зданию, стоявшему на отшибе. В нем, видимо, никто не жил, о чем говорили черные провалы окон. До дома оставалось всего несколько метров, но пришлось снова залечь, чтобы не попасть под пули.

Тем временем на помощь к преследователям подоспели свежие силы, огонь стал плотнее.

— Нельзя лежать! — заорал Емельянов. — Давай в этот дом.

Новак согласно кивнул — и оба поползли к зданию, до которого оставалось не более нескольких десятков метров.

Когда они, целые и невредимые, заскочили в строение, сразу же почувствовали огромное облегчение и, как по команде, упали на пол. Новак вдруг захохотал.

— Ты что? — удивился Дмитрий.

— Сюда они не сунутся. Это здание заминировано.

Дмитрий испуганно округлил глаза.

— Да, да. Уже два года. Нам только надо быть здесь поосторожнее. А как стемнеет, уходим. Только куда?

— К сербам, куда же еще, — сказал Дима.

— С ума сошел? Я — к сербам?

— Ты что, боишься, что я сдам тебя как бывшего контрразведчика? Плохо же ты обо мне думаешь.

— Ладно. Главное — в темноте добраться до леса, а там решим, кому куда.

Новак поднялся, чтобы осмотреться, определить дальнейший путь, — и тут же мгновенно упал на пол. С противоположной стены посыпалась отбитая пулей штукатурка.

— Снайперы? — спросил Дима.

— Да. Теперь будут палить, мать их, пока светло.

Они долго лежали на полу, ожидая, что же будет дальше. Попробовали появляться в оконных проемах с других сторон дома — снайперы были всюду. Только со стороны леса в них не целились, но зато пространство перед ним простреливалось прекрасно.

При этом по дому Емельянов и Новак передвигались крайне осторожно, обходя все подозрительные проводочки и плохо держащиеся доски пола.

Время тянулось томительно медленно. Беглецы ждали, когда стемнеет. Их преследователи лениво постреливали по малейшим подозрительным теням в доме и тоже ждали — вдруг эти приговоренные к смерти люди допустят неосторожность и приведут приговор сами себе в исполнение, взлетев на воздух вместе с домом.

Иногда Дмитрий начинал дремать. Потом просыпался с единственной мыслью — когда же теперь пожрать удастся? Больше ни о чем думать не хотелось — что будет через час, через день, через месяц, если, конечно, смерть не прервет способность к размышлениям? Станет ли он еще воевать? Или попробует, вернув свои деньги и документы, пробраться в какую-нибудь мирную страну? Или вернется в Россию?

Нет, жить можно было только одним днем, даже одним часом.

На улице мерно и убаюкивающе стрекотали кузнечики, доносились отдаленные звуки города. А тут только солнце медленно, страшно медленно ползло из одного оконного проема к другому.

— Сколько же нам здесь еще сидеть? — не выдержал Новак.

— Сам знаешь сколько. А может, им самим надоест и они успокоятся, а? Может, даже подумают, что мы сами сдохли?

Новак только пожал плечами — других вариантов в их положении не было. Снова надолго воцарилось молчание.

— Времени сейчас сколько? — первым нарушил молчание через несколько часов Емельянов.

— А я откуда знаю, — ответил Новак. — Часы у меня отобрали.

— Ну хотя бы приблизительно, как ты думаешь — сколько?

— Часов восемь вечера. А может, и больше. Я совсем ориентацию потерял.

— Что-то их там совсем не видно и не слышно. Может, они плюнули на нас?

Дмитрий поднялся и показал себя в оконном проеме. Потом постоял подольше. Никто не стрелял.

Новак взглянул на него, как на сумасшедшего, и сменил позу, в которой лежал. Тело уже настолько занемело, что было больно двигаться — словно муравьи побежали по оживающим конечностям. Он оглянулся на то место, где когда-то была дверь с другой стороны, и даже открыл рот от удивления.

Хорват осторожно, словно боясь, что видение исчезнет, повернул голову к Емельянову. Но и тот изумленно смотрел в ту же сторону.

В дверях стояла Злата Новак.

Видимо, девушка не бежала к зданию, а больше ползла. Ее светлая рубашка и джинсы были испачканы в земле, волосы совсем растрепались, но она все равно показалась Диме прекрасной.

— Злата!

— Злата!

Два мужских голоса одновременно произнесли имя девушки.

И тут же оба — русский и хорват — обернулись друг к другу.

Совместный побег заставил их забыть, что они находились по разные стороны фронта, что до недавнего времени воевали друг против друга, что еще несколько месяцев назад именно Новак допрашивал пленного Емельянова.

Угроза расстрела и совместный побег сделали все эти противоречия настолько мелкими и незначительными, что вспоминать о них казалось дикостью. Главным было выжить…

Но появление девушки словно топором разрубило все новое, что возникло между русским и хорватом. На сцену вышел старый, необузданный природный инстинкт борьбы за женщину…