Чтение онлайн

Все это не входило в его намерения, когда он утвердил свой новый курс в 1897 году, но происходящее было неизбежно и предсказуемо: Великобритания, связанная своими жизненными интересами, должна была вмешаться в случае угрозы балансу сил в Европе; теперь же, когда флот Тирпица повел себя столь угрожающе, Великобритания была просто обязана вмешаться! Однако флот не был еще столь могуч, чтобы серьезно повлиять на события — чего вообще не могло быть без разорения всей страны.

Армия быстро поняла это, завидуя и негодуя на то, какие гигантские суммы уже потрачены на Тирпица. В судьбоносной встрече, которая произошла в потсдамском дворце 12 декабря 1912 года, генерал граф Гельмут фон Мольтке-младший, глава Генерального штаба, призвал к войне: война была неизбежна, поэтому надо было нанести удар сейчас, пока Франция и Россия не завершили перевооружение своих армий. Тирпиц возразил, что флот еще не готов; он предпочел бы отсрочку на восемнадцать месяцев, когда завершится расширение Канала кайзера Вильгельма в Гельголанде для дредноутов и подводных лодок.

«Флот не будет готов и тогда! — презрительно бросил Мольтке. — Война! И чем скорее, тем лучше!»

Все это и проявилось на совещании 12 декабря 1912 года. Гражданское правительство вообще не было на нем представлено. Армия желала немедленной войны в стиле Бисмарка, военно-морской флот был справедливо встревожен подобной перспективой, а Вильгельм II, тщеславие которого было вновь разбужено бесцеремонной попыткой Великобритании указать ему на его место и который в любом случае мечтал о том, как бы сыграть роль «всевышнего» военного вождя, отдал приказ не к началу войны — это было бы слишком, а к подготовке к ней в ближайшем будущем. Были выписаны счета на повышение финансирования армии и флота, разработаны планы вторжения в Англию для разных родов войск; министерству иностранных дел было поручено искать где только можно союзников, прессе — готовить народ, предупреждая о нависшей угрозе вторжения славян, так, чтобы, когда придет этот день, все точно знали, за что они сражаются.

Такое решение не только безудержно повысило скорость, с которой рейх устремился к столкновению с державами-соперниками, но также убедило армию, которой очень требовалось это убеждение, в том, что война действительно грядет. Армия потребовала и получила самое щедрое в мирное время финансирование, и, преисполнившись презрения к новому врагу, Великобритании, равно как и ко флоту, триумфально завершила выработку планов континентальной войны на два фронта.

В это время министерство иностранных дел присоединилось к усилиям дипломатии великих держав по сдерживанию Балканского кризиса.

Такова была обстановка, когда «Бреслау» присоединился к международной эскадре, подкрепившей действием слова дипломатов, заблокировав побережье Черногории. Из-за деликатности ситуации на берег никого не отпускали, и жизнь стала монотонной и неудобной: корабли спасались от непогоды, стоя на якоре в Адриатике.

Однажды в воскресенье погода, по мнению Дёница, успокоилась, и он, чтобы развеять скуку, отправился на шлюпке к побережью, однако не намереваясь высаживаться. Приблизившись к берегу, он разглядел то, что показалось ему настоящим призраком, а именно женщину в серо-зеленой форме медицинской сестры, которая сидела на скале над водой, глядя на него, и улыбалась. Вскоре шлюпка закачалась на волнах у самой скалы, то поднимаясь настолько, что он мог коснуться ее рукой, то проваливаясь глубоко вниз; он пытался найти слова, которые она поняла бы. В конце концов, он предложил ей шоколадку, «которую она немедленно засунула в свой очаровательный маленький ротик с видимым удовольствием», и через некоторое время они договорились о встрече на этом же самом месте в то же время в следующее воскресенье.

Он, безусловно, влюбился без памяти, но на обратном пути к кораблю, согласно его мемуарам, его поразила одна мысль: вот они блокируют черногорцев и вот он дает одной из них шоколадку! Он признался в своей политической ошибке по возвращении фон Лёвенфельду, но первый офицер лишь высмеял его «нарушение блокады».

Взятая отдельно от всего остального, эта интересная деталь демонстрирует почти навязчивое желание Дёница при всех жизненных ситуациях исполнять свой долг. Хотя, возможно, это было лишь желанием похвастаться перед кумиром, фон Лёвенфельдом, своим приключением...

В следующее воскресенье он был уже на месте, в своей шлюпке, и продолжал флиртовать, возможно, даже снова угостил женщину шоколадом. Ему было грустно с ней расставаться, и он думал о ней в одиночестве ночной вахты, когда к их кораблю на скорости приблизился австрийский торпедный катер и с него передали срочный пакет с депешей. В пакете содержался приказ «Бреслау» войти в международную группу десанта, которой предстоит занять албанский порт Скутари и выбить оттуда захвативших его черногорцев. Вахтенные немедленно разбудили фон Лёвенфельда, и остаток ночи прошел в приготовлениях, а Дёниц не переставал тревожиться, включат ли его в группу высадки. Он был невероятно обрадован, получив от фон Лёвенфельда приказ возглавить одно из подразделений.

Они снялись с якоря утром и в тот же день высадились в Скутари, чтобы занять одну из частей города, которую им указал верховный главнокомандующий международными силами британский вице-адмирал сэр Сесил Барни. Все офицеры сели на лошадей. Этим вечером, когда Дёниц разъезжал между постами, за которые он отвечал, пытаясь различить ориентиры в наступающей темноте, его лошадь внезапно испугалась своры собак и рванула в сторону; она пронесла его, совершенно беспомощного, по улицам города.

Естественно, он устыдился своего первого патрулирования, но на следующее утро выяснилось, что некоторые другие офицеры пережили нечто подобное. Весь город был буквально наводнен этими полудикими стаями собак, каждая из которых ревниво охраняла свою территорию. Лёвенфельд был не из тех, кто мог позволить такое положение дел в своем секторе, и, как сформулировал Дёниц, он «устроил так, что собаки исчезли». Это означало, что собак отловили и перевезли на необитаемый остров. Какова бы ни была их дальнейшая судьба, из этого можно понять, что Дёниц стал свидетелем кампании, проведенной с той же жестокой эффективностью, которую фон Лёвенфельд продемонстрировал своими действиями против коммунистов после войны...

После того как черногорцы сдались под давлением держав-примирителей и гордо выступили из города, несколько месяцев миротворцы провели в различных пехотных «экзерсисах», а именно соревнованиях с прочими военными контингентами — британским, французским, австрийским и итальянским. У немцев появилась возможность наблюдать других морских офицеров, поскольку «Отель Европа» использовался всеми как место проведения времени, не занятого службой; у Дёница возникло ощущение, что немецкие офицеры вполне выдерживают сравнение со всеми остальными — по крайней мере, он так заявил. Вряд ли можно сомневаться в том, что немцы считали себя лучшими, нежели «латинские» французы и итальянцы и родственные австрийские офицеры, и в целом равнялись исключительно на британцев.

Одна история, прекрасно иллюстрирующая это представление, произошла как раз на «Бреслау» в том же 1913 году и стала потом известной всему немецкому флоту. Все случилось на обеде, данном на борту немецкого крейсера, на который были приглашены офицеры всех других флотов. Британский адмирал сидел рядом с немецким капитаном и в какой-то момент поднял свой бокал и, глядя прямо в голубые глаза немца, шепотом произнес тост: «За две белые нации!»

Эта история произвела такое впечатление на одного немецкого офицера, фон Хазе, что когда он после войны стал писать книгу, то назвал ее именно так: «За две белые нации». Чтобы ни у кого не осталось сомнений, какие именно нации подразумеваются, он описал французов, итальянцев и славян как «интеллектуально, физически и морально низших»; британские и немецкие офицеры же у него глядели друг на друга «горящими глазами», признавая друг друга «представителями двух великих германских народов-мореплавателей. Они чувствовали себя родственниками, членами одной благородной семьи».

Расовые идеи, спокойно признаваемые англосаксами, которые в доказательство могли продемонстрировать полмира, принадлежавшие им, или воспринятые очень серьезно тевтонцами, которые желали — как в психологическом, так и в материальном смысле — иметь то же, что и англосаксы, были составной частью тогдашних представлений о мире. Все, что известно о Дёнице, заставляет предположить, что он полностью их разделял. Но когда пришло время ему писать свою книгу, эти идеи вышли из моды, и он творил уже в совершенно другом ключе. Он даже не упомянул об этом тосте на ужине и везде придерживался того мнения, что у каждого народа есть свои слабости и своя сила; например, он противопоставлял «кое в чем ленивый» характер австрийцев «вечно озабоченной выполнением долга, корректной, но более сухой и, возможно, менее гибкой натуре пруссаков».

Осенью 1913 года «Бреслау» сменил один из регулярных батальонов морской пехоты из Германии, и крейсер покинул ряды международных сил. К этому времени Дёниц завершил необходимые три с половиной года службы, считая со времени его поступления в кадеты, и был формально выбран в офицеры на крейсере. Это был еще один обычай, перенятый почти без изменений от прусской армии; он был задуман как последний заслон перед размыванием социальной и духовной однородности офицерского корпуса; одного возражения было достаточно, чтобы не допустить кого-либо в офицеры безо всякого права обжалования.