Чтение онлайн

Риторика Дёница при занятии нового поста: «Наша жизнь принадлежит государству... Для нас важен вопрос выиграть войну. Мы должны преследовать эту цель с фанатической преданностью...» — строилась на терминах знаменитого публичного выступления Геббельса во Дворце спорта 18 февраля в Берлине. Шпеер, который там тоже присутствовал, назвал это «самым успешным возбуждением слушателей до уровня фанатиков», какое ему только приходилось видеть, — и у него было на это право, ведь в фильме, демонстрирующем реакцию аудитории, можно видеть и его самого, прыгающего на месте, как безумный!

«Фанатизм», «тотальная война», «победа невзирая...» были кодовыми словами того времени. Дёниц верно уловил их и отразил в своих словах и делах. Как становится очевидно из его служебных докладов, он следовал по тому же столь экстремальному, бескорыстному, целенаправленному пути и держался его с «несокрушимой жесткостью» на протяжении всей своей карьеры. Он не просто отражал новое умонастроение, он был частью его, и кажется очевидным, что отставка Редера и приход Дёница ему на смену были, по сути, проявлением этого нового радикализма — так же как и его соглашение со Шпеером, несмотря на зубовный скрежет профессионалов старого флота, по передаче кораблестроения министерству вооружений.

Подъем нового духа совпал с драматическим упадком здоровья Гитлера; это неудивительно, если вспомнить, что оба имели своей первопричиной одно — поражение. Фюрер по совету врачей переехал из ставки в свое горное убежище «Бергхоф» близ Берхтесгадена. Он испытывал страшные головные боли, спазмы желудка и метеоризм, равно как и рецидивы в дрожании левой руки и ноги, которые последний раз постигли его во время его ареста и тюремного заключения в 1923 году. Нет сомнения, что постоянная работа и волнения, бессонница и недостаток физической нагрузки, так как он верил, что у него проблемы с сердцем и любые упражнения приведут к смерти, и употребление таблеток тоже сыграли свою роль.

Но за всеми этими физическими и личностными изменениями, которые замечают все наблюдатели в этот период, находилось ошеломительное признание того факта, что он потерял контроль над событиями. Он никогда этого не признал, может быть, только самому себе. В сознательном напряжении своей воли против всех невзгод, обрушившихся на его рейх, он стал еще более неповоротливым в своих решениях, еще более подозрительным, более невосприимчивым к аргументам, более подверженным резким сменам настроения — от мрачной молчаливости к открытым обличениям своих генералов, своих войск, своих союзников, но никогда своих собственных космических фантазий!

В этой атмосфере ни один человек, обладающий рациональным и аналитическим суждением, просто не мог выжить. В этом показатель естественного родства Дёница с иррациональной природой национал-социализма, в том, что он не только выживал, но и процветал и вырос до того, что стал главной военной и стратегической опорой Гитлера.

Важно также, что после их первоначальной стычки на тему о полезности больших кораблей Гитлер никогда, насколько известно, не вмешивался в проведение морских операций. Дёниц, кажется, предоставил ему все возможности это делать, назначив офицера связи при ставке Гитлера, чьей задачей было давать подробные отчеты о ежедневном ведении войны на море, а не просто об успехах и поражениях, как во времена Редера. Но Гитлер так и не воспользовался этими возможностями вмешаться, как он вмешивался в дела своих генералов.

Гитлер знал, что среди военных существуют недовольные, в абвере произвели аресты, были выявлены тайные штаб-квартиры сопротивления, существовавшего не без участия адмирала Канариса, и агенты Гиммлера проследили целую сеть предательства, ведущую в верхние эшелоны армии. «Его мнение обо всех генералах разрушительно, — записал Геббельс в своем дневнике после беседы с Гитлером в это время. — ...все генералы неверны, все генералы противостоят национал-социализму, все генералы реакционеры».

На флоте предательства не нашли, простодушная преданность Дёница убедила Гитлера, что его никогда там не будет. Кроме того, его постоянно позитивные взгляды и готовность взять всю ответственность в военных делах на себя в соединении с его несокрушимым признанием гениальности Гитлера требовали того, чтобы и Гитлер играл ожидаемую роль.

С Дёниием он вел себя как мудрый пожилой государственный деятель, умело разрешающий мировые политические и военные хитросплетения вне кругозора чисто военных профессионалов; в то же самое время он подпитывался силой огня Дёница. Таким образом, безо всяких столкновений каждый поддерживал в другом его космические иллюзии. Как записал фон Путткамер, оба сблизились еще больше и были «часто вместе одним существом с четырьмя глазами».

Это было очевидно уже ко времени «тунисского кризиса». Когда войска союзников вошли в последние главные порты поставок для Роммеля, Тунис и Бизерту, 7 мая, Дёниц участвовал в совещании у Гитлера в Берлине. Его решимость продолжать борьбу за поставки силами подводного флота и малых судов до тех пор, пока последний солдат останется в бою, ничуть не была сокрушена новостями этого дня.

Впоследствии он потребовал, чтобы в вахтенный журнал военно-морского штаба была внесена запись — отчет о совещании: «Фюрер высоко оценил ясную политику, проводимую военно-морским флотом». Это одна из столь многих сносок в том журнале, которая показывала его чувство собственной важности от пребывания в самом центре событий и в качестве близкого доверенного лица Гитлера, например: «События в Африке показывают ему (фюреру) самый убедительный практический пример правильности точки зрения главнокомандующего флотом».

Гитлера волновало не только то, что Тунис вот-вот будет потерян и противникам откроется путь в любую точку южного побережья континента, но и что сама Италия может пасть и быть захвачена. Он верил в Муссолини, но ощущал предательство среди высших итальянских офицеров и гражданских. Подобные отчеты ложились на стол Дёница от его людей в Италии, они говорили о распространении пораженчества среди населения и неверии в Германию.

Именно при этих обстоятельствах Гитлер послал его в Италию во второй раз.

Он выехал из Берлина рано утром 12 мая и прибыл в Рим в час дня. Его встретили Руге с немецким морским атташе и командующим немецкими морскими силами в Италии, и за завтраком в отеле «Эксельсиор» они кратко обрисовали ему, насколько неэффективно действует двойная немецко-итальянская система. Положение было настолько серьезным, что Руге считал единственным решением перевод всего немецкого морского штаба в Италию.

После полудня он встретился с адмиралом Риккарди и его штабом и услышал об их планах воспрепятствовать вторжению союзников, которое они ожидали в Сардинии, а затем и на Сицилии как перевалочных пунктах на пути к континентальной Италии. Потом он представил им свои соображения: державы Оси слишком слабы, чтобы помешать вторжению на море, и вся проблема упирается в оборону на суше. Задачей флота должна быть поддержка сражений на суше благодаря обеспечению морских маршрутов поставок; ситуация в Северной Африке, где войска были разбиты просто из-за недостатка поставок, не должна повториться, и все доступные средства должны быть немедленно переброшены на острова, для чего нужно использовать все — крейсеры, малый флот, даже подлодки.

«В качестве транспорта?» — перебил его Риккарди.

«Да, потому что в этой битве подлодки не окажут решающего действия».

Обсуждая слабые места воздушных операций и то, что сейчас уже прошло удобное время, Дёниц сделал замечание, что лучше было бы, если б итальянский флот принесли в жертву раньше!

Отношения между двумя сторонами и до этого были прохладными... Это было не слишком тактичное замечание, и переводчик явно обратил его в прямое посягательство на честь итальянского флота. Риккарди вспыхнул; Дёниц в ответ ощетинился, и встреча закончилась в напряженной атмосфере, которая и оставалась таковой все время его пребывания в Риме.