Чтение онлайн

Во время этого кризиса, который длился весь август, Дёниц был одним из самых близких советников и помощников Гитлера. Он проводил дни напролет в ставке фюрера, присутствовал на всех важнейших совещаниях и советах избранных из ближнего круга; он обедал и завтракал наедине с этим человеком, и лишь иногда там присутствовали также Геббельс и Риббентроп, а в другом случае были Гиммлер, Риббентроп, Йодль и Роммель.

Отношение Роммеля к происходящему на этой стадии было таким же, как у него, — смесь трогательной веры в Гитлера и ненависти к итальянцам, которые, как он считал, виноваты в его собственном провале. Его дневниковые записи и записи Деница в журнале штаба показывают, что фюрер, при своем подорванном здоровье и мрачности, все еще не потерял силы убеждения: оба явно сражались за его похвалу: например, вот запись в штабном журнале от 31 августа, когда Дёниц попросил разрешения покинуть «Вольфшанце» и съездить в Берлин. «...Учитывая, что главнокомандующий флотом обещал вернуться в скором времени, фюрер неохотно, но согласился на его отъезд».

В постоянных дискуссиях по итальянской проблеме он придерживался взвешенного подхода, но оставался фанатичным приверженцем необходимости удерживать плацдарм на Сицилии гак же как он собирался оборонять Тунис до последнего человека и продолжать подводную войну в Атлантике; его аргументы были во всех этих случаях одинаковы: «Мы связываем значительные силы на Сицилии, и если они освободятся, то будут использованы для высадки в другое место и нависнут над нами, как дамоклов меч. Поэтому лучше будет, если мы предотвратим новые операции, сковав силы противника на Сицилии».

Более интересной, нежели его стратегические суждения, была его политическая эволюция, так как именно в этот период, в августе, когда он ожидал, что Италия в любой момент отколется от союза Оси, Гитлер развивал идеи о неизбежном расколе коалиции союзников! Ссылаясь на примеры из истории, в особенности на то, что он почерпнул из войн Фридриха Великого, он указывал Дёницу на то, как часто в самые черные для нации дни неожиданный поворот направлял события в лучшую сторону. «В этом случае, — сказал он, — чем тяжелее война для нас, тем более расходятся взгляды союзников и тем явнее становятся различия между ними». Целью войны для Англии является не только поддержание равновесия сил в Европе; Россия настолько поднялась, что стала угрозой для всех. «Грядущий натиск с Востока может быть встречен только Европой, объединенной под главенством Германии. — И тут он внес новую поправку, тем самым возвращаясь к своим изначальным стратегическим концепциям. — И это будет также в интересах Англии».

Дёниц согласился, что забота Англии о том, как бы удержать Россию подальше от Балкан и предотвратить ее выход в Средиземное море через Дарданеллы, делает ее прямой противницей целей России, и заключил: «Все зависит от того, насколько упрямо мы будем держаться. Сейчас у нас гораздо лучше с продовольствием, чем было в 1918 году. Вдобавок у нас есть великое преимущество в единстве германской нации, это наше самое ценное имущество, которое мы должны бережно сохранять». Он имел в виду национал-социализм, и это привело его к той теме, которая занимала его весь остаток войны: «Я верю, что среди немцев есть многочисленные группы людей, которым недостает твердости и которые легко склоняются к критике, не будучи способны улучшить сами себя или даже понять всю картину в целом».

Говорил ли он здесь в общем смысле или обладал каким-то особым знанием о группах сопротивления, за которыми наблюдали агенты Гиммлера? Хансен-Ноотаар вспоминал, что Гиммлер очень упорно пытался установить отношения с Дёницем еше в 1943 году и слал ему бесконечные приглашения. Это было естественно в борьбе за власть при троне фюрера; Гиммлер явно пытался обскакать нового фаворита; заметив пылкий национал-социализм Дёница, он мог захотеть затесаться ему в доверие, рассказывая шокирующие истории о предательстве, раскрытом им в высших эшелонах власти.

Но это только предположение. Хансен-Ноотаар характеризует взаимоотношения между ними как «хорошие или, лучше сказать, корректные», однако «корректность» была самой высшей степенью близости, которую кто-либо мог завоевать у этого сдержанного и хладнокровного фанатика.

В отношении Дёница к Гитлеру нельзя сомневаться; в это время оно прекрасно проявилось в написанной от руки записке, которую он присоединил в журнале к своему отчету об августовской встрече:

Это многое говорит об умении Гитлера держать своих высших чиновников в отдельных ящичках; еще больше, вероятно, это говорит о его совершенной способности подыскивать себе людей, которые предоставят одному ему право на какие-либо критические и моральные суждения.

Но здесь мы вступаем в запретную область, так как подобная реакция и все его последующее поведение вплоть до самоубийства Гитлера можно объяснить в терминах психиатрии как «навязчивая идея», то есть целеустремленное следование тому пути, против которого возражала рациональная часть его личности.

Можно привести множество примеров и эпизодов из его жизни, которые целиком согласуются с хрестоматийными случаями «навязчивой идеи»; его детство прошло под властью сурового отца — может быть, слишком сурового? Его вхождение в состав имперского флота произошло в весьма суровых и грубых условиях, ведь весь кодекс поведения прусского рейха втиснул его в узкие рамки, которые, возможно, вовсе не соответствовали истинным склонностям его характера. Затем был травматический опыт его двадцати лет, ужасные события, сопровождающие гибель лодки, плен, о котором у него были столь горькие воспоминания и пятнадцать лет спустя, революция на флоте и крушение всего, во что его приучили верить, его собственные переживания во вторую фазу революции после путча Каппа и, наконец, его решение призвать своих капитанов убивать выживших людей с подбитых ими кораблей, то есть преступить все общепринятые кодексы поведения. Любое из этих переживаний могло серьезно повлиять и на менее впечатлительную личность, чем Дёниц, и вызвать патологические нарушения.

Конечно, нет необходимости принимать это объяснение безоговорочно. Его привязанность к Гитлеру могла основываться на эмоциональной потребности в любви и одобрении со стороны всемогущего отца — роль, которую, возможно, ранее исполнял фон Лёвенфельд.

Даже на житейском, неаналитическом уровне то, что Дёниц выказывал чрезвычайную преданность долгу и целеустремленность вкупе с тем, что Гитлер в это время разрабатывал цели для новой войны, уже может оказаться достаточным объяснением. Идея продолжения борьбы до тех пор, пока союз противников не распадется, давала ему оправдание и рациональное объяснение фанатичной преданности фюреру и войне, в которой все возможные материальные приобретения были уже потеряны. Его вера в чрезвычайные способности Гитлера в постижении исторической и политической реальностей, за рамками его собственного разумения, питали его решимость.

Интересно, что глубоко пессимистичный отчет морского штаба о военной ситуации от 20 августа, чьей основной идеей было то, что Германия превратилась «из молота в наковальню», указывал на необходимость проявить большую терпимость к народам оккупированных стран, «чтобы гарантировать возможность их использования в военных целях и противодействовать пропаганде врага, которой мы ничто не можем противопоставить в странах противника». Это было нравственное измерение, которого Гитлеру недоставало в его историко-политическом анализе; а на практике он в нем и вовсе не нуждался. Когда люди на оккупированных территориях ощутили, что война оборачивается не в пользу Германии, а движения Сопротивления, поддерживаемые союзниками, расширили свои кампании по саботажу, то силы безопасности отреагировали с привычным варварством; тем временем навязчивое стремление вычистить «от еврейской бациллы» Европу вновь набрало силу.

Ситуация была достаточно отчаянной и без этого отвратительного развлечения. Ко времени написания штабного меморандума Кессельринг уже вывел войска из Сицилии в континентальную Европу. Существенно, что это решение приняли, не проинформировав Дёница, который никогда не менял своего убеждения о сопротивлении до конца. На Востоке стало очевидно, что линию фронта не сдержать против летнего наступления русских; лишь вопросом времени стало, когда сражавшаяся на Украине группа армий «Юг» Эриха фон Манштейна будет вынуждена отступить.