Чтение онлайн

– Так скажи так, чтобы они услышали, - сказал он просто.
– Может быть, они просто не понимают того, что ты хочешь сказать. Растолкуй им это на их же языке. Позволь им понять тебя.

Игон задумался на секунду, а затем расцвёл, переводя счастливый взгляд на друга.

– Точно, это же гениально! С каких пор ты стал таким сообразительным?

– С тех пор, как возглавляю собственный отряд, - с усмешкой ответил он на подкол короля, после чего они, смеясь, заключили друг друга в объятия. Игону казалось, что счастливее моментов и не может быть, что дальше всё будет только лучше и лучше. Снежинки опускались на королевство, рисуя в воздухе красивые невидимые изгибы и издавая едва слышный волшебный звон.

Монтфельд, сокрытый под тёмным плащом, стоял у городской площади под навесом, прячась в темноте. Он, словно хищник, наблюдал за выступающим в центре королевским глашатаем. Эти лучезарные юнцы выступали на каждом публичном месте и пудрили мозги людям, которые охотно верили в их россказни.

Монтфельд уже собрал вокруг себя несколько приближённых: разбойников, опальных дворян, недовольную жизнью интеллигенцию и всякий сброд. Они разбрелись по городским улицам. Точно в указанные таинственным голосом места, на каждом из которых стоял королевский посланец. Охраны нигде не было видно, значит, их и вовсе не приставили для чистоты действа, для видимой близости к народу.

Снова он не врал, снова он говорил правду. Он никогда не ошибался.

"Ты знаешь, что нужно делать, - прошептал Господин. Гордость уже не реагировала уязвлено на подобное подсознательное обращение к этому незнакомцу, он заслуживал его, как никто другой.
– Нельзя позволить ему говорить дальше".

Решительным шагом герцог вышел вперёд, сливаясь с толпой и проталкиваясь вперёд. Лезвие, прижатое к коже, давно потеплело, а сейчас словно пело, предвкушая вкус плоти и крови, предчувствуя, как отнимет чужую жизнь. Дворянин прибавил шаг, не слушая возмущённых возгласов в спину. Сердце бешено стучало в груди. Вот она, та самая черта, после которой невозможно будет вернуться назад, и он шёл к ней широкими шагами, ни на секунду не позволяя себе засомневаться и остановиться.

Юнец бросил на него растерянный взгляд, страх промелькнул где-то в глубине глаз. Правильно, мальчишка, стоило думать раньше, на что ты подписался. Рывком мужчина преодолел разделяющее их расстояние и вонзил клинок в тело человека, которого сейчас воспринимал исключительно как врага. Кровь разлилась по рукам, на лице глашатая застыло выражение ужаса и удивления, он не успел проронить даже слова. Монтфельд же брезгливо сбросил тело на мостовую.

Заметив кровь, толпа опешила, раздались первые крики. Ком застрял в горле, но дворянин знал, что ему необходимо говорить. Голос в голове подталкивал его к этому. Нельзя было терять драгоценных секунд.

– Дорогие мои сограждане!
– воскликнул он, привлекая к себе внимание.
– Неужели вы не видите, что всё это - лишь грязная ложь короля?

Крики и голоса, зовущие охрану, прекратились. Мечущиеся в страхе люди смотрели на Монтфельда заворожено, пусть и с опаской. Ведь он говорил об их сомнениях, они и сами не могли избавиться от чувства, что всё вокруг них неправильно.

– Спросите сами у себя: "Стали ли вы жить лучше?". Какой ответ вы услышите?
– продолжал настойчиво герцог.

– Нет!
– послышались восклицания в толпе, пока ещё одиночные, но уже уверенные и твёрдые.

– То, что случилось сегодня, - продолжил он, уже войдя во вкус, - повторится с каждым, кто посмеет обманывать народ. Мы страдаем здесь, пока наш король жирует у себя в замке. Разве это справедливо?

– Нет!
– уже более уверенно крикнули люди, больше человек присоединились к этому маршу возмущения.

– Может быть, мы и действуем слишком жёстко, но разве иначе мы сможем добиться того, чего хотим?!

– Нет!
– хором повторила вся толпа.

– Значит, мы должны показать королю, что мы не просто глупый сброд, который можно доить! Мы можем дать достойный отпор! Готовы ли вы присоединиться к нашему движению?!

– Да!!!

"Да, именно так", - похвалил Монтегона голос, и он безумно улыбнулся, видя результат своих действий.

Игон раздражённо метался по коридору из одного конца в другой. Он обдумывал произошедшее. Все его посланники были мертвы, убиты под одобряющий клич народа, который радостно бесновался над их телами. Король подвёл их. Он подал руку народу, слишком доверился им, а они пронзили её кинжалом, как и тела этих молодых ребят. Их смерти тяжёлым камнем оседали в душе юноши, они были на его совести.

Игон замер и повернулся к стене. Там висел портрет его отца, он был огромным и, казалось, отражал всё величие Рейвана. Тёплая улыбка и твёрдый взгляд, испытывающий стоящего снизу юношу. Молодой король напоминал растерянного ребёнка, наткнувшегося в волшебном лесу на великана. Спокойно вздохнув, он посмотрел вправо, на ряд портретов.

– Мои предки, наши предшественники, - прошептал он с благоговением.
– Вы смотрите на меня, вы оцениваете меня. Жаль, что вы не можете сказать мне, что делать.

Он двинулся на несколько шагов влево и оценивающе посмотрел на свой портрет. По традиции, в период коронации рисовалась картина, впоследствии перерисовывалась каждые несколько лет, чтобы запечатлеть короля таким, каким он остаётся в памяти. Для Игона это было впервые. Полотно отражало все его переживания: обеспокоенность, неуверенность, скорбь от потери отца, тоска от одиночества. На мгновение он ощутил себя жалким, и это разожгло в груди злость. Он развернулся и прошёл чуть дальше, к зеркалу во весь рост посреди тяжёлых пурпурных штор. Юный король пригляделся к себе. Он выглядел гневным и твёрдым, но столь маленьким и немощным среди этих массивных серых стен. Злой взгляд метнулся к ряду портретов.

– Вы бросили меня, оставили одного!
– крикнул он с обидой в пустоту. С этого угла казалось, что Рейван смотрит на сына с пренебрежительной ухмылкой. Игон метнулся прочь из зала, но на середине лестницы остановился и закрыл глаза рукой.

– О, Свет, я спорю с мёртвыми, - виновато прошептал он.
– С теми, с кем не имею права спорить.

В отчаянии он пробежал следующую цепь коридоров и почти пулей подлетел к пианино. Мысли отступили, их место заняли музыка и гармония. Он с благодарностью проскользнул на сидение, поднял крышку и закрыл глаза. Пальцы побежали по клавишам, мелодия полилась, обретая свободу и силу, постепенно нарастая. Даря ей это, Игон чувствовал истинное счастье. Он выливал сюда все свои переживания, страхи, надежды, отдавал инструменту всё, превращая в нечто иное, прекрасное и целое.

Мысли очистились, он продолжал играть, словно пальцы и сознание жили разной жизнью. Он будто наяву видел, как посветлел зал, тёплый осенний свет ворвался внутрь. Посредине вальсировала пара, прекрасные внешне и внутренне, своими лучезарными улыбками они вызывали у Игона звонкий ребяческий смех. Мать и отец смотрели друг на друга, порой на сына, и их глаза были наполнены любовью. Казалось, она витала в самом воздухе.

"Ненависть не может быть всеобщей. Все единовременно не могут ненавидеть, - думал он.
– Но чужая - заразительна. Я должен найти недовольных и...