Чтение онлайн

С поддержкой монстров-помощников Гоклона, важные припасы достигли уже мирно отдыхающих в доме воинов с завидной людям скорость, что максимально упростило работу здоровым воинам, которых изначально командиры помладше хотели отправить на поддержку раненных. Среди раненных почти не осталось современных воинов, и некоторые из них сбежали с поля боя еще в процессе штурма города за воротами. Раненные Демоны не брезговали «лечиться» и притуплять боль алкоголем, как раз простаивающим в некоторых местах дома, сохраненный стеклом бутылок, чего нельзя было сказать о давно уничтоженной жителями еде. Их жилища были едва ли пригодны для жизни, и это вызывало неприятный трепет в сердцах могучих воинов, тем более немного напуганных видом трупов тех жителей в их комнатах, когда они только туда пришли. Все жители в один момент вернулись в свои дома, зашли в комнаты, упали на пол лицом вниз, и просто умерли, расставаясь с удерживающим их волю Черным Пламенем. Их тела было решено вынести за площадь, и сложить в другое место. Мало кто послушался приказа Чеистума «относиться к мертвым с должным уважением», ибо Демоны изначально были не самыми большими гуманистами по отношению к предателям и врагам из собственного человеческого рода. Современные воины были не так критичны в этом отношении, но и воли носить на руках трупы у них было меньше.

В соответствии с ранней просьбой Унзара Чеистуму избежать больших потерь людей в бою при Эмонсене, Бог Смерти планировал вернуть всех погибших при штурме воинов к жизни своим окто, заранее для того взяв на штурм города свое самое сильное тело, с наибольшими запасами внутренней силы. С ним поделился своей кровью Корть, и потраченные Богом на бой с Черным Пламенем силы быстро к нему вернулись, пускай и появившиеся с употреблением той крови чувства в теле мертвеца заставили его с десяток минут переводить дух и восстанавливать дыхание, что было для него особенно необычно, учитывая, что его тело было уже давно мертво. Корть уверенно заминал конфликты своих воинов и Богов, связанные с деятельностью его брата, пока сам Дума, стоя всего в паре шагов рядом с братом, молча вглядывался в ряды тогда еще медленно уходящих в дома, чаще всего воодушевленных видом обоих Археев впереди, Демонов. В домах те до сих пор обсуждали между собой смысл действий своего бывшего командира, которого до сих пор до предела уважали, и возвращению которого союзником, как прежде, очень радовались.

Но сопровождение Думы Кортем, как и его разговоры с Богами, не слишком выдавали в нем дружелюбный настрой союзника. Корть и Чеистум заново привыкали к манере речи «из двух слов» Думы, как и к его внешней грубости, будто встретили его таким впервые. Только Гоклона эта картина совсем не удивляла, ибо именно таким злым молчуном он запомнил Думу еще столетия назад, и даже столетия не были достаточным сроком для появления кардинальных изменений в характере затворника, тем более связанного с Черным Пламенем. Корть иногда чувствовал загадочный стыд перед окружающими его людьми за характер брата, даже при уходе из собора успевшего в пару слов максимально неприятно попрощаться с оставшимися там до сих пор Кайлой и Тиадрамом, ни за что перед ними не извинившись, а только подлив масла в огонь их ненависти к себе. С другой стороны, при поддержке Кортя и Термисорры, агрессии со стороны уже достаточно восстановившейся Кайлы к Думе удалось избежать, и слов самого Думы было достаточно, чтобы в нем девушка потеряла врага, а ужасная ненависть перешла в смирившуюся неприязнь.

Воистину, как бы не была груба речь Думы, убийцы родителей Кайлы, заложенного в его слова смысла сполна хватило, чтобы отбить у девушки всякое желание мстить врагу за его злодеяния. Тогда, когда все это только закончилось, и пока Филони с Термисоррой топили друг друга в объятиях, Дума и Корть покидали собор вместе для успокоения уже готовящейся штурмовать здание армии на главной площади, оставив Кайлу и Тиадрама наедине лишь со своими важными мыслями. Сестры довольно скоро подошли к друзьям, чтобы проверить их состояние, и были едва не шокированы выражениями их лиц. Тиадрам подскочил с места и сел на пол со стеклянными глазами, долго пытаясь отдышаться, сразу как Термисорра развеяла свою иллюзию, нависшую, как оказалось, вообще над всем Эмонсеном, создавая на его протяжении вид глубокой ночи с поддельной луной. Юноша почти ни на что не реагировал, и за все полчаса с момента своего пробуждения не обмолвился с друзьями и словом. Кайла была более активна, и ее мысли были даже, отчасти, веселыми, особенно учитывая истинно важную мысль грубых слов Думы, которые никак ее не отпускали.

«Замолкни.» — все так же дрожал холодным металлов в голове Кайлы безразличный голос Думы. — «Твои родители живы.»

Сначала в ее голове витали самые разные интерпретации тех слов, включая и то, что их поглотило Черное Пламя, сделав их такими же марионетками Дорана, как и встреченные девушкой в городе жители, но оставив им жизнь. Видя смятение и дрожь в изумрудных глазах девушки, Филони и Термисорра пришли ей на помощь, и старшая сестра, в процессе извинений за свои проделки, пояснила Кайле смысл слов Думы. Та и подумать не могла, что безоговорочно служащий Дорану безжалостный Клинок Бездны и сам заключал со своими жертвами различные договора, включая таковой с жертвами пожара в Кацере, с Термисоррой, и, что больше всего было ей важно, с родителями Кайлы. Как говорила Термисорра, Думе правда было приказано убить Амира и Ганну, родителей Кайлы, но все пошло совсем не по плану, и отважный отец напал на убийцу первым. Этот бой даже для Думы был не слишком прост, и он все время сдерживался, еще думая, как ему стоит поступить, чтобы выполнить план Дорана в точном соответствии с его целями, то есть целью преобразить Кайлу в сильного октолима благодаря жажде мести. Внезапно, понимая разницу в силах с противником, Драконоборец Амир предложил Думе уговор, который и упростил задачу самому убийце, но уже не требовал для того смерти Амира и Ганны. Да, они договорились о постановочном убийстве. До сих пор Кайла не знала об этом, а душевная травма, вызванная смертью родителей, все последние годы была ее движущей силой на пути ко все большей силе. У нее было великое множество вопросов к факту избежания смерти отцом и матерью, и, пусть эта мысль правда зажигала в ее сердце нескончаемую радость, она до сих пор не понимала, почему тогда родители за те годы так ни разу с ней и не связались.

За полчаса Кайла уже немало разговорилась с милой девушкой Термисоррой, без конца извиняющейся перед всеми на свете за свой план «доказать себе самой любовь сестры», также рассказав ей некоторые истории из своей жизни, из недавнего прошлого, и, разумеется, о дне своей встрече с Филони в Ренбире. Они сидели на полу у левой стены, поскольку в остальном соборе и пола, и потолков со стенами, почти совсем не осталось, и их безжалостно пожрали взрывы Красного Пламени. Как раз рядом с ними, прижавшись спиной к стене под самым треснутым окном, сидел мрачный как самая черная туча Тиадрам, в общении девушек сам не участвуя, только изредка на их вопросы отвечая кивками.

— По крайней мере, у тебя еще есть шанс стать пианистом. — весело, хоть и немного неловко, улыбалась Филони, глядя на уже отросшую от употребления крови Кортя левую руку друга.

— Да… — грустно вздохнул он. — Можно будет взять лишнюю руку себе на память.

«Память» — это слово крутилось в его голове уже довольно долго, и именно обозначающая это понятие вещь никак не давала ему покоя. Как оказалось, вовсе не 18 лет отделяли его от момента рождения, как ему говорили, и в чем он сам был уверен с учетом своих физических данных. На самом деле, ему было уже почти 33 года, из которых 10 лет он прожил на Западе со своими отцом и матерью, затем на 20 лет исчезнув, когда его мать убил некий безумный воин в пепельных доспехах с двумя катанами, а самого его забрал в неизвестные дали человек в красном фраке с высоким воротником, глаза которого горели Красным Пламенем, как и у убийцы его матери. Он вспомнил только ту часть своего прошлого, которая была связана с первыми десятью годами его жизни, а следующие двадцать лет после этого также оставались в его голове будто черным, или же красным и ярким, пятном. Важно было даже не это, как и не вопрос его замедленного физического развития те двадцать лет. Он наконец узнал, кем были его родители, кем был он сам, и почему всю жизнь его сопровождало Красное Пламя. По правде говоря, он был не слишком этим удивлением, и, в каком-то смысле, был даже рад, что его отцом и оказался человек, с которым они чаще всего общались на сторонние темы в Ренбире, который и правда интересовался его жизнью не для галочки, а по собственному желанию, даже учитывая огромную занятость. Мерсер, фактический правитель человеческой расы после смерти своего брата Ниса, их Верховного Властителя. Смуглый дядя со странными седыми волосами в несколько рядов, но и со всегда добрыми и живыми белыми глазами, каким он его знал. Тиадрам был бы рад назвать его отцом при встрече раньше, если бы теперь в его голову не закралась идея «он знал, что здесь происходит, но не остановил меня».

— Войди в его положение. — вдруг отвлек Тиадрама от шепота собственных мыслей, оказавшегося внезапно слишком громким, поучительный голос Филони. — На его плечах надежды всего человечества. Он не может заботиться только о своих интересах.

Эта мысль и самому юноше была до предела ясна, но ни в коем случае его не успокаивала.

— Потом, ты встретил нас только благодаря ему.

— Да… — снова вздохнул он. — Не умер, и на том спасибо.

— Прости. — виновато опустила голову Термисорра. — Я просила Думу только немного подыграть мне, но…я даже не думала, что он будет делать это так жестоко.

— И все для того, чтобы убедиться, что сестра не держит на тебя обиду, и по-прежнему любит? — до сих пор удивлялась этому Кайла.

— У сестры тоже часто с головой не все в порядке. — слегка улыбаясь, кивнул Тиадрам.

— Ну, ну. — покрутила пальцем перед собой Филони. — Мне тоже несладко пришлось, но мне жаловаться не на что. И вы, кажется, немало важного узнали за свои труды. Оно того стоило.

Термисорра с счастливой улыбкой смотрела на сестру, сама только частично смирившись, что никто не держит на нее зла за случившееся в городе, и никто, на самом деле, в результате этого недоразумения не пострадал. Жители? Они уже были мертвы. Воины? Их воскресит Чеистум. У остальных, по итогу, пострадала только самооценка.

— Я много чего важного узнала. — хихикнула Кайла, вдруг повернув голову с необычно сверкающими глазами на Тиадрама. — Например…

Бедный юноша, все еще не покидающий собственных мыслей, даже голову как следует поднять не успел, как рука девушки легла на его правое плечо, с чем другая рука прижалась к его щеке, и в тот же миг к губам его в поцелуе прижались нежные девичьи губы. Все произошло так быстро, что он в испуге едва не ударился затылком о стену, с чем Филони одобряюще закивала головой, а густо покрасневшая Термисорра прикрыла глаза рукой. То был, правда, короткий поцелуй, и нужен был лишь для того, чтобы вернуть юношу в чувства, вытягивая его из ненужных мыслей. Чтобы вернуть его в чувства, которые были куда важнее.

— Я узнала, что мне есть, кому доверить свою жизнь и чувства. — медленно отдалилась от юноши (в 33 года) Кайла, все еще светящимися глазами от отражения солнечного света плиткой стен позади завораживая его, сосредотачивая все его внимание на себе.

Уже золотой рекой сочился внутрь собора через разрушенные стены и потолки солнечный свет, играюче сверкая на осколках стекла дальше у разбитых стен, пробиваясь через едва заметную, танцующую в воздухе на свету пыль. Весь город залили свет и тепло, которых, возможно, сам Эмонсен не видел уже многие годы, вечно принимая лишь ночь и холод, дарованные местным жителям их покровителем, Правителем Бездны. От тьмы в городе не осталось и следа. Уже весело бегали лучики солнца по доспехам то и дело проходящих по городской площади воинов, теперь привозящих остатки павших товарищей с городских ворот на повозках, ранее принадлежавших квартирмейстерам. Гоклон и Чеистум спокойно стояли перед тем собранием мертвых тел, ожидая окончания поисков погибших, уже готовя для них будущую победную речь. Даже доспехи стоящего неподалеку Думы под солнцем уже не казались такими темными, как обычно, и его темно-синий плащ уже не выглядел так зловеще, будто мантия, распространяющая вокруг себя кромешную тьму. Дума не смотрел только в сторону брата, но не потому, что не хотел, а, скорее, потому, что свет золотистых доспехов последнего слишком его слепил, и крылья за его спиной создавали тень лишь на небольшом участке брусчатки ниже, никак не спасающую брата от того света, вообще ему неприятного.