Чтение онлайн

— Вижу, придется рассказать то, о чем сегодня мне не хотелось говорить… Слушая вac, мне, как командиру, приятно, что вы стремитесь к подвигам во имя империи. Но не кажется ли вам, что вы слишком легко рассчитываете победить русских?.. Когда я был моложе, то думал так же, как и вы. Да не только я один. Мы рвались в бой очертя голову, как бойцовые петухи, совершенно не желая считаться с противником. В Китае и Маньчжурии нам это сходило с рук. Добившись крупных успехов, мы думали, что и дальше все будет идти так же. Мы готовы были без оглядки ломиться через Монголию до самого Урала. «Подарим Сибирь нашему божественному микадо!» А потом наступило отрезвление… Летом тридцать девятого мы перелетели из Маньчжурии черт знает в какую глушь. Пустыня. Дрянной городишко Халун-Аршан. С остальным миром связывает одна нитка железной дороги. Наш отряд бросили в августовские бои над рекой Халхин-Гол. Сначала нам везло. Русские летали на стареньких истребителях И-15. Наши И-97 превосходили их и по скорости и по вооружению. Мне запомнился один бой… Двадцать И-97 шли на штурмовку наземных войск. Нас атаковала десятка русских И-15. Мы вышли из боя, набрали высоту в стороне, а потом навалились на них сверху. На нашей стороне было качественное и количественное преимущество. Мы сбили все десять русских истребителей, но и потеряли семь своих. Русские дрались геройски, гибли, но ни один не вышел из боя, хотя с самого начала было понятно, что этот бой они проиграли. Наша штурмовка русских войск в тот день не состоялась.

А потом Сталин прислал на Халхин-Гол новейшие самолеты И-15.3 и И-16 с пушечным вооружением. И летали на них летчики, вернувшиеся из Испании. В воздухе начался кромешный ад. Каждый день, каждый вылет увеличивали счет наших потерь. Двадцать восьмого августа на моих глазах погиб высокочтимый старший брат, Сёдзиро Моримото. А он был храбрый летчик с большим опытом. На следующий день после похорон я вылетел с мыслью отомстить за смерть брата. В этом полете я встретился с каким-то русским дьяволом и чуть не последовал вслед за Сёдзиро. Не знаю, кто из асов пилотировал преследующий меня истребитель, Грицевец или Кравченко, но делал он это великолепно.
–  Моримото немного помолчал, словно споткнувшись о трудные фамилии. - Я ломал свой И-97 до кровотечения из носа, но так и не смог стряхнуть противника с хвоста. Отметины на лице, о каких спрашивал Ясудзиро, от того боя. Самолет загорелся, я оставил его и раскрыл парашют. Русский сбавил скорость и прошел в, нескольких метрах от меня, а я, обожженный, окровавленный, висел на шелковой тряпке между небом и землей. Русскому ничего не стоило полоснуть в меня очередью из пулемета или рубануть крылом по стропам парашюта. Но он этого не сделал, и поэтому я сижу с вами, пью коньяк. — Моримото помолчал, глядя на дым сигареты. — Черт их поймет, русских! Они то свирепы в бою, как тигры, то великодушны к поверженному противнику. Совсем не похожи на нас. Но русские — сильный и храбрый народ, а Сибирь, где они живут, необъятна, непроходима и зверски холодна,

— Мой отец в двадцатом году оставил там ногу, и он об этой Сибири даже слышать не желает, — довольно трезво высказался совершенно опьяневший Хоюро. Моримото одобрил:

— Я тоже не хотел бы больше встречаться с русскими в бою. Есть много других народов, которых можно потеснить, чтобы обеспечить империи побольше пространства. А русские? Будь я высоким стратегом, оставил бы их в покое вместе с их Сибирью и белыми медведями.

Ясудзиро с тревогой слушал своего командира. Неужели от него, Моримото, непобедимого в спорте и в полетах, невозмутимого, храбрейшего самурая, он услышал эти слова? Может быть, он слишком пьян и не дает себе отчета в сказанном? Или он шутит, испытывая их? Но Моримото был явно трезвее всех сидевших за столом, а голос его звучал ровно и серьезно. Хоюро взревел невпопад, но, пожалуй, вовремя:

— Банзай нашему божественному микадо!

На этот раз осушили бокалы без задержки.

— Мрачные мысли в сторону! — объявил Моримото и вполсилы стукнул по столу ребром ладони. Жалобно звякнула посуда. Лак на столе от удара покрылся трещинами. Капитан-лейтенант окликнул официанта и прошептал ему на ухо какое-то распоряжение. Через несколько минут за столиком оказались «очаровательные дамы», приглашаемые по требованию посетителей.

Постепенно Ясудзиро и его приятели стали считаться в Йокосукском отряде своими. У Ясудзиро появилась кличка Тораноко — Тигренок, которая льстила ему. Молодые летчики жили той же жизнью, что и окружающие их люди, которые с детских лет, закаляя свой дух и тело, готовили себя к судьбе военных. Представители этой замкнутой касты питали отвращение ко всякому труду, считая достойным занятием только спорт и военное дело. Кодексом правил йокосукских пилотов и мерилом их нравственности служил трактат сагасских самураев «Сокрытое в листве». Основой основ считалась беззаветная преданность своему сюзерену. Таковыми в первую очередь были император и непосредственные командиры. Обнаруживать какие-либо чувства считалось недостойным для воина-самурая, и высшая ему похвала была: «У него на лице нет ни следа радости, ни следа гнева».

Летчики отряда презирали смерть. Их воспитывали быть всегда в готовности выполнить высшую воинскую доблесть — победить или, оказавшись побежденным, умереть, совершив сэппуку. [9]

Офицерских окладов едва хватало на несколько посещений кабачков и домиков гейш. Остальное время жили в долг, не брезгуя занимать деньги у глубоко презираемых торгашей и ростовщиков.

Самые первые иероглифы, прочитанные Ясудзиро в школьные годы, складывались в фразу «Слава богу, что я японец». Считая себя настоящим японцем, он никогда не думал о том, какая пропасть отделяет его самурайскую касту от всего остального трудолюбивого и талантливого японского народа.

Через сколько ужасов и потрясений, мимо скольких смертей пройдет Ясудзиро, прежде чем глаза его начнут смотреть на жизнь по-другому!

Но это будет потом.

А пока летчики отряда приступили к освоению только что полученных с завода, пахнущих лаком палубных торпедоносцев «Мицубиси-97». На переучивание были даны минимальные сроки. Летать приходилось много, почти каждый день. Летчикам не разрешалось выходить за пределы авиабазы. В немногие свободные минуты приятели вспоминали посещение «Дзинрэй» и шутили над Хоюро Осада.

— Ну как вам понравилась русская водка, Хоюро-сан? — начинал Кэндзи Такаси.

— По-моему, она немного крепковата? — включался в игру Ясудзиро.

— Не успел даже распустить шнурки нижнего белья, — сознавался Хоюро.

И все трое заливались смехом.

Дело в том, что изрядно подвыпивший Хоюро пригласил «очаровательную даму» из «Дзинрэй». Благополучно добравшись до номера, он с трудом забрался на непривычное сооружение — кровать и, едва коснувшись головой подушки, погрузился в глубокий сон. Дама, проскучав до рассвета, ушла, не дождавшись пробуждения Хоюро. Однако по счету, предъявленному ему, пришлось оплатить не только первый законный час любви, но и все последующие пятнадцатиминутки.

— Ничего, — улыбался Хоюро, щуря и без того узкие глаза, — я все наверстаю в следующий раз. Пусть только нам разрешат отпуск.

Ясудзиро летал много и охотно. Приятели не отставали от него, внося в летное дело дух тщательно скрываемого соперничества. Быстро мелькали дни, заполненные ревом самолетных моторов и грохотом бомб на учебном полигоне.

В начале марта 1941 года группу летчиков, освоивших «97», во главе с Моримото откомандировали в авиагруппу, базирующуюся на борту авианосца «Акаги»

Авианосец, который раньше приходилось им видеть только издали, превзошел своими размерами все их ожидания. Даже невозмутимый Моримото свистнул от удивления, когда их катер причалил к трапу, взметнувшемуся вверх, будто пожарная лестница на крышу многоэтажного дома.

— Не будем торопиться, — остановил капитан-лейтенант Моримото Хоюро Осада, собиравшегося первым ринуться вверх. — Посмотрим, как по нему ходят аборигены. Не люблю быть жертвой шутников, а их здесь вон сколько собралось!

Моримото кивнул вверх. С палубы на них смотрели десятки моряков, готовых потешиться над неопытностью новичков. Но потехи на сей раз не произошло. Тренированные мускулистые парни почти так же ловко, как и бывалые моряки, поднялись на разлинованную белыми полосами палубу, напоминающую солидный отрезок мощной автострады или сдвоенное футбольное поле. Вдоль правого края палубы стальными пагодами громоздились надстройки, дымовые трубы и ажурные мачты, переплетенные тросами радиоантенн, — все вместе это здесь называлось островом.