Чтение онлайн

Ну вот, подумал я еще злясь, стоило только пару раз поездить на одном извозчике, как он тебе уже и советы начал давать. Конечно, приличному человеку дорога скорее в респектабельный «Эрмитаж», детище Пегова и Оливье. А не в «Крым», который еще с шестидесятых прославился тем, что возвышался точнехонько над «Адом» с «Преисподней». «Адом» назывался трактир в огромном подвальном помещении между Грачевкой и Цветным бульваром, в котором собирались самые отчаянные разбойники – порой даже изменяя своей излюбленной хитровской «Каторге». Но «Ад» занимал не весь подвал – часть его была отгорожена дубовыми резными панелями – старыми, исцарапанными, протертыми и покрытыми толстым слоем сажи и жира – вероятно, когда-то эти резные панели украшали чей-то богатый дом. Каким образом они попали сюда – уже никто не помнил. Но если помнить, что собирались в аду мастера с большой дороги да любители чужого скарба, то понятно – они не были куплены хозяином трактира. Этого хозяина никто и никогда не видел. Знали только, что зовут его «Сатана» и именно ему относят всю выручку из второй части подвала, которая звалась «Преисподняя», или, как ее здесь величали, «Треисподняя». Она вся была перегорожена кирпичными стенами так, что оставался только центральный проход, освещаемый редкими керосиновыми лампами, и двери по обе его стороны. Здесь, в каморках, не имевших никаких окон, постоянно шла игра. Пускали в «Треисподнюю» только «грандов» московского преступного мира.

Впрочем, таким «Ад» был в семидесятые. Теперь же трактир закрыли, а в подвале разместили спальню для половых ресторана «Крым». Во всяком случае, так говорили всем, кто любопытствовал.

И только надежные люди знали, что «Треисподняя» все еще действовала. Только теперь ею заправляли совсем другие люди. Именно к ним я и ехал. Я никогда до того не бывал в новой «Треисподней» и знал ее только по рассказам знакомых с Хитровки и иных злачных мест.

Вход в новую «Треисподнюю», как мне и рассказывали, был совершенно неприметен с улицы – надо было завернуть за угол мясной лавки, потом пройти кривым проулком и постучать в дверь, на которой не было даже ручки. Так я и сделал. Дверь открылась всего на дюйм – с моей стороны были видно, что она на толстой цепочке.

– Кто там? – спросил сиплый мужской голос.

– Я к Абубакару.

– Зачем?

– Поговорить.

– Он звал тебя?

– Нет, – честно ответил я.

– Тогда уходи.

– Не уйду.

Из-за двери раздался другой голос и задал вопрос на непонятном мне языке. Стоявший за дверью что-то ответил и посторонился. Новый человек молча рассматривал меня – я видел только блестящий черный глаз.

– А! Это ти! – вдруг сказал он по-русски. – Чиго пришол?

Человек с той стороны на мгновение прикрыл дверь, снимая цепочку, а потом раскрыл ее широко и шагнул вперед.

Мой старый знакомец из лаборатории покойного Леонида Брома. Все в том же котелке.

– А, привет! – сказал я. – Ну как, нашли вы того фотографа?

Кавказец стоял молча, не отвечая.

– Ну, ладно, – кивнул я. – Пусти поговорить с Абубакаром.

– Зачем?

– Дело есть.

– Мине гавари.

– Да разве ты и есть Абубакар? Он помотал головой:

– Нэт.

– Ну вот видишь. А у меня разговор к нему. Помнишь, я тебе говорил, что был знаком с Умаром? Так вот, передай Абубакару, что теперь я хочу поговорить с сыном.

Шанс был маленький – я надеялся только на то, что у неизвестного мне Абубакара сохранилось традиционное для всех мусульман уважение к памяти отца. И даже не зная, в чем дело, он примет меня только потому, что ранее меня принимал его отец.

Азиат помолчал, а потом посторонился, чтобы я мог пройти внутрь.

– Стой тут. Сичас приду.

В тесной комнатке не было ничего, кроме старого продавленного кресла, вероятно, принесенного сюда с помойки. Азиат в котелке скрылся за занавесью, а меня оставил вдвоем с типом, лица которого я не рассмотрел – не только из-за полутьмы, но и просто оттого, что пристально разглядывать этого абрека было совсем не вежливо. Но если в театре такая невежливость могла вызывать только презрительное фырканье, то тут я вполне мог напороться на нож.

Наконец «котелок» вернулся и кивнул мне. За занавесью начиналась деревянная лестница вниз. Мы спускались по ней почти в темноте, пока впереди не скрипнула новая дверь.

«Треисподнюю» было не узнать! Кирпичные стены, отгораживавшие каморки от центрального прохода, теперь были заштукатурены и обклеены обоями. Время от времени на стенах висели яркие, плохо нарисованные картины в претенциозных золотых рамах, с содержанием эротического характера. Двери заменили на новые, с номерами. На потолке светили электрические лампы. Вообще все выглядело скорее как тайный бордель, хотя за одной неприкрытой дверью я все же заметил круглый стол, обтянутый сукном. То есть игра тут велась по-прежнему, правда, уже в другом антураже. Шедший позади меня «котелок» заметил неприкрытую дверь и затворил ее.

Мы прошли в дальний конец – туда, где раньше «Треисподняя» соединялась с «Адом», и Котелок постучал в дверь справа.

– Входи, Исмат!

Мой провожатый дал мне знак оставаться, а сам вошел с докладом. Потом высунулся из-за двери и дал знак заходить.

Что я ожидал увидеть? Обычную воровскую малину, ну, может быть, облагороженную в духе нынешней «Треисподней» – с электричеством и обоями. А вот чего я увидеть не ожидал никак, так это библиотеки в английском стиле. И все-таки большая комната, в которую я вошел, выглядела именно так – обитая зелеными полосатыми обоями, кажется, шелковыми, по стенам она была уставлена превосходными книжными шкафами. С потолка свисала большая люстра богемского хрусталя. В глубине стоял стол с бронзовым прибором для письма. А слева, у настоящего камина, труба которого уходила в потолок, сидел в инвалидном кресле молодой человек восточной наружности в коричневом домашнем костюме. На коленях у него лежала книжка, закладкой которой служила старая новогодняя открытка за 1895 год.

– Добрый вечер, – сказал он практически без акцента. – С кем имею часть?

– Владимир Алексеевич Гиляровский, – представился я, ошарашенный и обстановкой, и видом своего визави. Я представлял его таким молодым азиатским волком, почему-то в папахе и бурке, небритым и жестоким – под стать тому самому Исмату, который, честно говоря, меня пугал. Но Абубакар был похож скорее на молодого писателя.

– Извините, что не встаю, – сказал юноша. – Сами видите… Исмат, подай Владимиру Алексеевичу стул и принеси что-нибудь закусить. А вы снимите пальто и положите на банкетку. Здесь тепло.

Я сделал все, как он велел, и сел на стул, принесенный «котелком».

– Исмат сказал, что вы были знакомы с моим отцом и у вас ко мне какое-то дело.

– Да, – кивнул я.

– Когда вы с ним познакомились?

– Где-то лет десять назад, на Конной.

– А! – сказал Абубакар. – Мне было тогда лет пятнадцать. Он помолчал, пока Исмат устанавливал между нами небольшой инкрустированный столик, а потом расставлял бутылки с вином и тарелки с закусками.

– Прошу, угощайтесь, – предложил Абубакар. – По нашим правилам, если я вас угощаю, значит, вы гость, – он указал глазами на Исмата, – и вас никто не посмеет тронуть.

– Да, знаю, – ответил я. – Спасибо.

Он неловко дотянулся до бутылки и плеснул вина в два стеклянных бокала. Я выпил, а он лишь пригубил.

– Скажите, – спросил он, – вы не тот ли самый Гиляровский – писатель и журналист? – Тот самый. Он кивнул:

– Для меня большая честь принимать вас у себя. Однако могу ли я вас попросить оставить нашу встречу в тайне?

– Безусловно, – пробормотал я, закусывая нежным бараньим ребрышком.

Абубакар улыбнулся:

– Удивлены тем, что видите?

– Очень.

– Ничего удивительного. Видите ли, я родился с такими ногами. И отец отослал меня в Москву к дальним родственникам. В горах не место таким, как я… Во всяком случае, в момент моего рождения было именно так. Поэтому я получил несколько другое воспитание, чем мои сверстники. Потом отец был вынужден и сам покинуть горы, перебрался сюда со своими родичами. Исмат – мой двоюродный дядя, да и остальные… В Москве он пытался устроиться, долгое время занимался продажей лошадей, но, скажем так, не выдержал конкуренции. А тут подвернулось это помещение… Вы знаете, что это за место?