Чтение онлайн

— Нет, Иуда, мой молодой друг, я не болен.

— Не верю, равви. Ты бледен, как глина. Твоя печаль напоминает мне печаль брата перед тем, как его схватили латиняне. Он это чувствовал. Это плохой знак для тебя. Потому не верю я, что всё складно у тебя. Я вижу, что ты изменился.

— Не верующий, — смешком упрекнул его Габриэль и потрепал за плечо. — Не верующий, но знающий. Всегда сомневающийся. Это неплохо — жить своим умом. Буду и впредь звать тебя Фомосом гностиком.

— Хорошо, равви, как скажешь. Можем ли мы что-то сделать для тебя? Тебя беспокоят мысли о зелотах и кумранитах? Или фарисеях? Или ты думаешь о римлянах? Думаешь, как изгнать их? Или тебя тревожит что-то иное? Скажи, божий сын.

— Тише, мой молодой друг! — повёл удивлённо бровью Габриэль. — Не называй меня так больше, дабы кто чужой не услышал тебя, друг мой.

— Прости, учитель.

Габриэль вяло улыбнулся и понурил глаза. Но так ничего и не ответил на предположения Иуды.

— Может, принести из города благовоний, дабы поднять твой дух приятным запахом? Или попросить женщин станцевать для тебя?

— О, нет. Я же не царь и не вельможа, чтобы меня развлекали, — запротестовал Габриэль, перебивая Иуду.

— … А мы с Мариам тем временем побеспокоимся об ужине. Или ты думаешь о предстоящем Песахе?

Габриэль, наконец, снисходительно улыбнулся и покровительственно положил руку на плечо младшему брату Вараввы.

— Выполнишь ли порученное мною, когда придёт пора?

— Неужто сомневаешься во мне, равви? — с горячностью заявил Иуда, в душевном порыве скрестив у себя на груди ладони в жесте искреннего повиновения.

— Почему вы все зовёте меня равви, ведь я не раввин и не учу вас Писанию?

— Как же ты не раввин, учитель? Разве не учишь ты нас видеть мир твоими глазами и нашими сердцами? Иошу слушал тебя. А он-то понимал в людях толк. Он знал тебя и твою душу. Ты гораздо больше, чем учитель… Разве нет? И я знаю, кто ты. Не бойся, я не выдам твою тайну, Иммануил. Я знаю, для чего ты нам послан. Я знаю, кто ты есть.

— Ты славный молодой человек, Иуда-Фома. У тебя чистое и большое сердце, как у твоего отца. И такие же голубые глаза.

— Откуда ты это знаешь, равви? — удивился Иуда.

— У твоей матери глаза вечернего песка, а у тебя они не такие, стало быть, они у тебя от отца, — улыбнулся Габриэль.

— Всё верно. Так матушка и говорит. Теперь отец далеко на севере, — он вдруг загрустил, повесив голову на грудь.

— Им грозила опасность. Да и тебе здесь не безопасно оставаться.

— Я не оставлю тебя, Иммануил, сын бога живого! — с горячностью заявил Иуда и тут же положил ладонь на свои губы, опасаясь за свою оплошность.

Габриэль тяжело вздохнул, вглядываясь в пытливые глаза одного из своих самых преданнейших учеников.

— Так о чём ты хотел меня попросить, равви?

— Я скажу тебе, когда придёт пора.

— Я сделаю всё, что прикажешь!

— И не спросишь о надобности порученного?

— Нет.

— Хорошо, друг. А сегодня нужно сделать кое-что не столь важное, но всё же необходимое.

— Говори же, учитель!

— Нынче соберёмся в доме Мариам вечером после захода солнца. Оповести всех друзей. Сумеешь?

— Да, равви.

— Можешь взять с собой Иешу. И знаешь, тебе не безопасно называться теперь своим именем. Может, назовёшься как-нибудь иначе? Самуэль, например, Сауль или Иоханан?

— Ты же уже назвал меня, равви! Я буду Фомосом, Фомой.

— Хорошо, Фома.

Иуда слушал с замиранием сердца. И когда Габриэль замолкал в задумчивости, тот терпеливо ожидал продолжения речей бессмертного бога.

— Купите в городе того, что сочтёшь необходимым для вечерней трапезы. Не скупись, ибо эти дни особые и памятные. Песах, всё ж таки… Приготовь всё, а после подойди ко мне. Ступай в Господе.

И Иуда с Иешуа отправились в город оповещать друзей равви о предстоящей встрече. А Габриэль уединился в роще старых олив и предался течению собственных мыслей. Вдали он видел проходившую Мариам, прозванную впоследствии Магдалиной, которая как неусыпный сторож заботилась о своём возлюбленном и приступала к нему по первому же его зову. Габриэль долго смотрел на неё и решил призвать к себе.

— Я слушаю тебя, дорогой, — присаживаясь подле него на траву, сказала Мариам.

— Что есть для тебя жизнь, Мариам?

— Быть подле тебя, солнце моё.

— А когда меня больше не будет с вами, что станет тогда твоей жизнью?

— Ты покинешь меня? — испуганно спросила она, чуть отстранившись от него.

— Но ненадолго, — улыбнулся Габриэль и положил свою ладонь ей на голову.

— Тогда моей жизнью станет ожидание твоего возвращения, — сказала она и прильнула к его груди.

— И что ты станешь делать, ожидая меня?

— Буду хранить свет, возжённый тобой, Ормус… Но почему ты нынче говоришь о разлуке?

— Час близок. Смоквы созрели.

— Он всегда близок, милый. Кто ждёт, тот дожидается.

— Ты, Мариам, воистину — свет мира, дух его и крепость веры в истину Господа. Ты очаг, средоточие жизни. Дом Господень будет пуст без очага, без тех, что подле него дожидаются хозяина сего дома, поддерживая свет и тепло.

— Разумею, мой равви.

Габриэль улыбнулся её словам.

— Посему на тебе, женщина, свет дома сего Господнего. Ты блюдёшь его незаметно, но верно. Береги этот свет для тех, кто умеет ждать, для тех, кто придёт после, — сказал Габриэль и поцеловал Мариам в её прекрасную рыжеволосую голову.

— Что задумался ты, свет нашего мира? — вновь отстранилась она и посмотрела ему в лицо.

— Я думаю о тебе и о том, кто внутри тебя, — улыбнулся он и ласково погладил её по плоскому животу.

— Мне придётся на время уехать, чтобы не привлекать к себе и к тебе внимание, дорогой.

— Мы уедем вместе. Но не сейчас. А прежде того нужно будет совершить тяжёлое дело. И когда придёт час, я попрошу тебя подчиниться мне.

— Ты меня пугаешь. Что ты задумал, дорогой?

— Настанет час, и я тебе сообщу.

На другой день Иуда подошёл к Габриэлю, когда тот лечил в городе дочь знатного человека в его доме и спросил:

— Я понимаю, почему ты лечишь и богатых, и бедных. Я понимаю, они все правоверные. И понимаю, почему оказываешь помощь в запретные дни. Но вот почему ты оказываешь помощь латинянам, врагам нашим? Вот это мне неведомо, равви.