Чтение онлайн

– О, я буду только рад, Виктор Борисович.

Разумеется, ни о какой радости не могло быть и речи.

– Чудно, - он сделал затяжку и приступил, - Правда в том, что я далеко не всегда владел таким количеством знаковых мануфактур Империи. И далеко не всегда я имел такую власть, как сейчас.

Я ещё больше напрягся.

– Когда я был молод, меня определили на службу в Императорской армии, я прошёл войны, прошёл лишения, утрату. Когда я вернулся в родную столицу, мой отец был убит. Тайно. Убийцу никто найти не мог.

Всё это время Беклемишев смотрел мне в глаза. А я не мог оторвать взгляд. Словно он меня заморозил. И вокруг постепенно сгущалась едва заметная дымка. Внезапно мне стало легко. Я расслабился и растёкся в кресле.

– Я не смог стерпеть утраты. Безусловно, у меня были и другие родственники, которые помогали. Но я уехал в Сибирь, чтобы остаться наедине с собой и понять, как действовать дальше.

Он тяжело вздохнул.

– Отец был для меня всем. С ним у меня был смысл жизни, с ним у меня была опора и поддержка. Без него - всё. Пустота.

Беклемишев сделал ещё один последний глоток коньяка. У меня перед глазами всё плыло. Я не мог пошевелиться. Будто меня околдовали. И мысли были такие медленные, тягучие. Словно я умственно отсталый.

– В Сибири у нас имение есть, - продолжал он, - Довольно скромное, особенно по меркам интеллигенции. Там я и осел на год. Никого не принимал, ни с кем не разговаривал. Лишь читал, охотился, да колол дрова на печь.

Внезапно я проникся его рассказом и начал уважать Беклемишева. А ведь он тоже боролся с утратой. Но по-своему. Если я просто закрылся ото всех, окунувшись в бесчисленные интрижки со знатными дамами, то он уехал в Сибирь.

Мы разные, но в то же время так похожи.

– И за этот год без меня практически сгинул весь наш род, - затягиваясь сигарой, продолжал Виктор, - Понимаете, Павел Андреевич? Я подставил собственную семью. В момент, когда я был нужен, меня не было.

Должно быть это очень больно. Я проникся глубоким сочувствием к нему. Он виноват, но отец был для него всем. Неудивительно. Другой на его месте и вовсе мог бы покончить жизнь самоубийством.

– В тот момент я понял всё. Понял, в чём смысл моей жизни, в чём моё предназначение, - он говорил искренне и открыто, - Но было уже поздно, понимаете, Павел? Я вернулся в Москву, а здесь были руины моего рода. Всё сгинуло. Вся собственность, все мануфактуры. Остатки облигационных займов растаскали шакалы за бесценок.

Я помрачнел. Мы с ним так похожи. Только я в той ситуации, когда всё ещё можно исправить.

– Знаете, кто такие шакалы?

Я утвердительно кивнул, думая, что речь о животных.

– Это та знать, которая кидается на раненого льва, - он гневно затушил сигару и встал, - Они просто увидели кровь и кинулись добивать. Род Беклемишевых бы погиб. Но нашёлся один человек, который спас меня. Спас всех нас. Евгений Петрович Астахов. Знаете такого?

Я снова утвердительно кивнул. Кто же не знал Астахова? Знаменитый антрепренёр Империи, человек, проложивший одну из важнейших железнодорожных магистралей страны. Ныне - Министр путей сообщения.

– Добрейшей души человек, единственный, кто может сожрать каждого, но не делает этого. Потому что он стоит выше. Он не шакал. Он поборол свою звериную сущность.

Минута молчания. Я так проникся историей Беклемишева, что чувствовал его боль, как свою.

– Он протянул руку помощи. А я поклялся перед господом богом лишь в том, что мой род больше никогда не окажется в опасности. Никогда не будет нуждаться ни в чём. Ни один аристократ Империи не посмеет даже косо посмотреть на Беклемишевых. Понимаете, о чём я?

– Разумеется.

Он вновь вернулся в кресло и посмотрел мне в глаза. Я буквально провалился внутрь себя и наблюдал картину издалека. Со стороны.

– Поэтому я к вам и обратился, Павел Андреевич. Вы сейчас на перепутье. Вам тяжело. Эти шакалы, - он показал пальцем на дверь, за которой проходил бал, - они в любую секунду накинутся на вас, только появится капля крови. Я не из таких. Я людям помогаю.

– Да, конечно, Виктор Борисович. Злые языки разное говорят, но…

– К чёрту их!
– подпрыгнув на месте, заорал он.
– Они ничего не знают, ничего не умеют! Только доедать падаль, что уже сама дух испустила. Вонючие собаки! Мрази! Слабаки! Я их всех презираю!

Между нами висело такое напряжение, что хоть ножом воздух можно было резать.

– Окажись кто из них в таком же положении, как и вы, например… - он замолчал на секунду.
– Они бы падали на колени перед каждым встречным, моля о помощи. Они бы унижались перед всеми, они были бы готовы на всё, лишь бы это прекратилось. Понимаете, о чём я, Павел?

– Как никто другой.

– У вас остались ещё сомнения в моих намерениях?

– Ни единого.

Он закурил ещё одну сигару, упал в кресло и начал буравить меня взглядом.

– Павел Андреевич, вы бывали на оружейной фабрике Евграфовых?

Едва я открыл рот, чтобы ответить «да», как меня словно пронзило током. Я аж подпрыгнул на месте. Пелена мгновенно спала, всё стало ясно, как день.

Брови мои приподнялись, глаза округлились. Внезапно я понял, что произошло. Он меня буквально погрузил в состояние глубокого транса. Я даже не осознавал, что происходит. Просто смотрел на Беклемишева, как на самого давнего, доброго друга.

С той лишь поправкой, что никаким другом он не был и быть не мог.

– Прошу меня простить, Ваше Сиятельство, Виктор Борисович, - я встал с кресла.

– Сидеть!
– рявкнул он.

Я повернулся к нему, глядя прямо в глаза. Это был приказ?

– Что вы сейчас сказали?

Внезапно я увидел в его лице недоумение. Он явно ожидал другой реакции. Вероятно, когда он применяет свой дар, люди беспрекословно подчиняются. Так вот в чём дело.

– Я говорю, милейший, присаживайтесь, - улыбнулся он, вновь становясь обаятельным и радушным, - Зачем же нам прекращать наш разговор на такой ноте?

– Мне немного дурно, князь, - сказал я, - надобно подышать свежим воздухом.

– Так позвольте мне открыть окна, - засуетился он.

Он ничего не знает обо мне. Поэтому хочет всё выведать. Мне нужно срочно уходить, иначе он снова устроит здесь сеанс гипноза.

Гипноза?

Ну, конечно!

Я начал понимать.

С первой секунды нашего разговора он устроил целый спектакль. Сначала сигара, потом коньяк, затем этот пристальный взгляд. Там точно что-то было подмешано. Я уже был готов выдать ему всё, что только знал. Я искренне был готов это сделать. Добровольно!