Чтение онлайн

— Вы же гарантировали мне безопасность!

— Совершенно верно. Но я не обещал немедленно отпустить вас домой.

Поскольку я пишу эти строки, вы уже поняли, что я не умер на Корсике, хотя бывали дни, недели и месяцы, когда такой исход представлялся мне весьма вероятным. Сначала было затишье. Меня держали в деревенских домах, хорошо кормили и примерно раз в неделю перевозили на новое место — иногда по ночам, иногда средь бела дня. Так продолжалось до тех пор, пока осенью ко мне не явился сам Паскаль Паоли. Он сообщил, что его армия одержала великую победу в битве с маркизом де Шовеленом. К концу десятичасового сражения они ранили тысячу французов, убили шестьсот, а остальные шестьсот сдались, пополнив арсенал Паоли новыми пушками, мортирами и мушкетами, которых хватит на новую армию. Корсика свободна и будет свободна всегда.

Паскаль Паоли оказался прав. Оценив масштаб бедствия, наш славный Людовик XV решил, что остров не стоит новых потерь. Однако поражение настолько подмочило репутацию герцога де Шуазеля как министра иностранных дел, что тот уговорил короля отправить на Корсику новую армию. Шарлот был против, Жером заявил, что мысль о возможных потерях приводит его в ужас, но король оказался непреклонен, и Шуазель добился своего. В конце зимы французская армия высадилась на берегах Корсики, на сей раз возглавляемая Ноэлем, графом де Во.

Меня стали держать в домах попроще и часто перевозить с места на место, иногда каждый день, иногда через два на третий. Однажды я решил, что про меня все забыли, а пастушок, которому поручили носить мне черствый хлеб, от страха попросился ночевать со мной. Через неделю явились мои похитители. Они вышибли бы дух из бедного пастушка, но я солгал им: мальчик будто бы пригрозил, что взрослые отрежут мне ягодицы и повесят меня на собственных кишках, если я попытаюсь ударить его и сбежать.

Тем вечером пастушок в знак благодарности принес мне сыр. Сыр был твердый и плесневелый, но я не ел сыра уже три месяца, поэтому едва не заплакал от счастья. Зима выдалась суровая. Сквозь щели в стенах завывал ветер, лил ледяной дождь. Кормили меня скверно, похитители ходили хмурые и молчаливые. С приходом весны они немного повеселели, начали ловить кроликов и жарить на открытом огне мелких птиц, самых разных — жаворонков, дроздов, щевриц, древесниц и сорокопутов. А потом опять стало худо: похитители кидали на меня мрачные взгляды, и я догадался, что они вновь обсуждают мою судьбу. Они были молоды, некоторые — совсем мальчишки. Выходит, других Паоли послать уже не мог. Все силы были брошены на войну с моими соотечественниками.

К началу мая я присоединился к потрепанной колонне солдат. Быть может, они отступали. Или наступали.

По выражению их лиц, когда они сидели на корточках или прямо в грязи на деревенской площади, ничего нельзя было понять. У человека, который сторожил меня в тот день, был один здоровый глаз, а второй напоминал наполовину свернувшийся яичный белок. Яйцеглазый не разрешал мне покидать поле его зрения, называл меня «стариком» и грозился переломать ноги, если я попытаюсь сбежать.

— Сегодня мы идем, понял? Не останавливаясь.

— Далеко?

— Увидишь.

Я задал тот же вопрос солдату с осипшим голосом, который присоединился к нам милей позже и которому Яйцеглазый докладывался. Он ответил:

— Надо дойти до Понте-Нуово. Осталось миль двадцать пять, может, больше.

— Когда можно будет передохнуть?

Солдат взглянул на меня и увидел старика, а не француза. Он увидел человека. Не дворянина, не дипломата… Впрочем, он и не мог знать, кто я такой. Я тоже разглядел в нем человека. Он с искренним сочувствием произнес:

— Остановок не будет.

Его добрый голос так меня тронул, что пришлось прятать слезы.

Мы шли и шли — до сих пор не могу поверить, какие расстояния мы одолевали, — и вокруг меня пела песни крестьянская армия Паоли. Одни песни придавали мне сил, другие казались бесконечными, и я начинал думать, что в их монотонности кроется причина моей усталости. Я то и дело пошатывался и спотыкался, сыпал проклятьями, но шел дальше. Среди солдат попадались и женщины: одна из них, с грязным лицом и суровым взором, рявкала на свой отряд и грозилась выпороть любого, кто остановится хоть на секунду. Примерно через девятнадцать миль бока у меня начали болеть так, словно меня жестоко били по почкам. Я видел, как один солдат остановился и согнулся пополам, а другой стал разминать ноги, но если бы я последовал их примеру, то уже точно не смог бы сделать и шагу. Милей позже, когда солнце стало садиться за моей спиной, а вокруг по-прежнему шагали солдаты, я твердо решил, что дойду до конца.

К этому времени я изрядно оброс: волосы доходили мне до плеч, а бороду приходилось время от времени расчесывать пальцами. Одежда на мне превратилась в лохмотья — столь жалкие, что минувшей зимой один надзиратель принес мне вонючий полусгнивший плащ, и я с радостью его надел. Немытый, косматый, голодный и мучимый жаждой, я постоянно тер глаза, покрасневшие от пыли и солнца. Иными словами, я мало чем отличался от тех, кто шел рядом, и потому не привлекал внимания. Когда передо мной мальчишка оступился и едва не уронил мушкет, я поймал его. Яйцеглазый шагнул ко мне, однако осипший солдат его остановил. Какой вред может принести незаряженный мушкет в такой толпе? В конце пути я отдал ружье мальчишке и коротко кивнул в ответ на благодарность — не хотел, чтобы кто-то слышал мой французский акцент. Сиплоголосый принес мне в награду чашку кислого вина. Я уже год не пил ничего, кроме воды, и широко улыбнулся, ощутив на языке знакомый вкус.

— Что вы будете здесь делать? — спросил я солдата.

— Умирать, скорей всего. Хочешь — присоединяйся.

— Это не моя война.

Он смерил меня равнодушным взглядом.

— Война касается всех.

Он остался у Понте-Нуово, а меня повели дальше. В одной деревне я увидел церковь и попросил Яйцеглазого пустить меня помолиться. Он разрешил, и я поднялся по ступеням в прохладный мрак. Конечно, мне нужен был не Господь, а минута покоя. Поняв это, Господь — если он существует — оставил меня одного. По привычке я макнул пальцы в чашу у двери и перекрестился, затем ненадолго встал на колени перед алтарем. Окна в церкви были высокие и узкие, и сквозь одно, разбитое, внутрь проникал острый луч света: казалось, он пронзает пол.

«Голод, — подумал я. — Все кажется таким странным из-за голода».

Сбоку от алтаря на мраморном одре стоял стеклянный гроб, в котором лежала девушка — или женщина, — с бледной кожей цвета слоновой кости и закрытыми глазами. Руки ее были скрещены на пышной груди, прикрытой желтеющим кружевом. Конечно, она была восковая, а местный священник наверняка выдавал ее за святую, чье тело не подвержено тлению. Безмятежное лицо, белокурые волосы, крошечные пальчики ног… Ее облик мучительно напоминал мне кого-то, и всякий раз, поворачиваясь к двери, я вновь и вновь оглядывался на девушку — пока в мою голову не прокралась мысль о Виржини. Я оцепенел. Неужели такой она и была в моих глазах? Безупречной, не подверженной переменам и тлению? Восковой куклой? Неудивительно, что Виржини была несчастна со мной.

Вопрос мучил меня еще несколько минут, покуда его не прогнали зной и дорожная пыль. Тем вечером Яйцеглазый оставил меня в тесной горной пещере: вход в нее заложили кирпичной кладкой, в которой были проделаны крошечная дверь и окошко с решеткой и покореженными ставнями. Утром я проснулся один. Никто не принес мне еды — ни днем, ни вечером. Дверь оказалась крепко запертой, ставни на окне заколочены снаружи. К счастью, заколотили их в спешке и всего двумя гвоздями.

На следующее утро вновь никто не пришел, и еще через день тоже. Я питался по большей части пауками и жуками, а воду пил из лужи на полу. Мне казалось, что если я умру здесь, это будет справедливая и достойная смерть: с жуков начал, жуками и закончил. Потом я велел себе не глупить и начал охотиться на летучих мышей, которые на рассвете влетали в пещеру сквозь отверстие высоко под ее сводами. Их были тысячи. Хорошо, пусть сотни. Они свисали вниз головой со скалистых сводов, и я сбивал их камнями, а потом съедал сырыми, поскольку ни огнива, ни кремня, ни трута у меня не было. Сейчас, вспоминая, я не понимаю, почему не мог оторвать ставни. Это просто не пришло мне в голову. Я держал мышей за крылья и рвал зубами плоть. Иногда они были еще живы, иногда — мертвы. В течение недели я съедал по несколько штук в день, никогда не наедался досыта, но по крайней мере они не дали мне умереть.

В конце недели рядом началось сражение: до меня стали долетать звуки мушкетных и пушечных выстрелов. Это продолжалось несколько часов, и я даже как будто учуял запах пороха. Прошел еще один день, и тогда я увидел на дороге внизу французскую армию. Они не обратили внимания на мои крики. Я заорал опять, потом перешел на ругательства, и тогда двое солдат отделились от колонны и поднялись ко мне. Они были очень злы и избили бы меня мушкетами, если бы не запертая дверь.

— Ну так выломайте ее! — сказал я.