Чтение онлайн

Но по-прежнему не видела на листке бумаги ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало легкомысленное «чао».

И это по-прежнему было столь же бесполезно, как и послание в бутылке, поскольку так и пестрило непонятными грамматическими терминами, которые или следовало объяснить, или просто выбросить. Но выбросить их было нельзя, разве что переписать всю страницу заново. А объяснить, не написав еще несколько страниц, невозможно. Но что, если продолжить, анализируя слово за словом? Глядишь, проблема и разрешится сама собой.

Получилось несколько длиннее, чем я предполагала.

И заняло больше времени, чем ожидалось, пришлось писать часа два, не меньше. Зато все это явно выигрывало в сравнении с пятью-шестью часами, которые ушли бы на составление записки более светского содержания. Затем я написала заключительный параграф, где говорилось, что для прочтения иероглифов на Розеттском камне неплохо было бы иметь еще и колонку на китайском, но, к несчастью, я не знаю китайских иероглифов. А затем добавила, что если ему когда-нибудь придется столкнуться с поэмой Китса, где тот описывает свои впечатления о «Гомере» Чэпмена, то не мешало бы знать, что Чэпмен там пишет следующее:

И когда вы увидите, как это просто, то, надеюсь, вам понравится и... Тут я лихим росчерком вывела первую букву моего имени, «С», а затем пририсовала к ней еще и маловразумительную закорючку, сильно рассчитывая на то, что вчера он вряд ли уловил, как меня зовут.

А потом положила записку на стол, туда, где он наверняка ее увидит. Идея с запиской казалась очень изощренной и изысканной, когда я лежала в постели, но теперь я вдруг засомневалась, поймет ли Либерейс, на что я так вежливо и туманно намекаю, или же примет за оскорбление? А может, вообще не обратит внимания?.. Но слишком поздно, а потому — прощай.

Добравшись до дома, я вдруг подумала, что пора бы перестать влачить такое бесцельное существование. Однако перестать влачить существование гораздо труднее, чем вы думаете, & если вы не способны на это, можно попробовать привнести в это самое существование хотя бы элемент целенаправленности.

Не знаю, понравился ли Лпберейсу этот отрывок о лошадях Ахилла (исходя из его не относящихся к делу ремарок, я ничуть не удивилась, поняв, что, читая Чэпмена, он чувствовал себя эдаким Кортесом, вглядывающимся в тихоокеанские просторы), но, составляя эту мудреную записку, я была счастлива & подумала, что могла бы составить такие комментарии для всей «Илиады» и «Одиссеи», исписать море страниц с объяснением разных грамматических тонкостей, особенностей диалекта и сложных формулировок. Я даже готова перепечатать все это за несколько тысяч фунтов и выставить на продажу, и тогда люди смогут прочесть все это вне зависимости от того, изучали они в школе французский, латынь или какой-либо иной, не имеющий отношения к делу предмет. А затем я могла бы сделать то же самое и для освоения других языков, которые еще труднее поддаются изучению в школе, чем греческий. И пусть мне придется прождать еще 30-40 лет, прежде чем тело мое станет бесчувственной материей, — эти годы не пройдут даром, и существование мое будет хоть чуточку менее бессмысленным. Что ж, хорошо.

Как-то раз Эмма пригласила меня в кабинет для беседы. И сказала, что собирается покинуть компанию. Что тогда буду делать я? Ведь если она уйдет, автоматически теряю свое место и я. В этой фирме я проработала недостаточно для того, чтобы рассчитывать на оплату отпуска по уходу за ребенком. Может, мне стоит уехать в Штаты и родить там?

Я не знала, что на это ответить.

А потому промолчала, и тут Эмма выдвинула ряд практических предложений. Сказала, что издатель запускает какой-то грандиозный лингвистический проект, для осуществления которого потребуется перепечатка на компьютер текстов из разных журналов. Сказала, что уже навела справки и может пристроить меня к этому делу. Сказала, что вовсе не обязательно таскать компьютер из дома на работу, поскольку офис как таковой просто перестанет существовать. Сказала, что нашла один дом, владелица которого не может наскрести денег на ремонт и очень опасается, что если не сдаст помещение, его самовольно заселит какое-нибудь отребье. Сказала, что хозяйка согласна сдать мне этот дом всего за 150 фунтов в месяц, если я не буду требовать ремонта. Я не знала, что на это ответить. Она сказала, что поймет, если я приму решение вернуться в Штаты и жить с родителями. Но я хорошо знала, чего говорить не стоит; понимала, что никто не поймет, если я скажу это, мало того, меня еще сочтут сумасшедшей. И потому ответила просто: Большое тебе спасибо.

Я оторвала глаза от книги и посмотрела, чем там занимается Л. «Одиссея», с тринадцатой по двадцать четвертую Песнь, валялась обложкой вверх на скамье, самого Л. нигде не было видно. Я никак не могла припомнить, когда видела его в последний раз. Идти его искать... но это означало бы покинуть единственное место, куда он мог вернуться.

Я подняла «Одиссею», — посмотреть, насколько далеко он успел продвинуться. Мои шансы отказать ему в изучении японского уменьшались с катастрофической быстротой. Я взяла «Белый Клык» и начала рассеянно перелистывать.

И тут вдруг послышался знакомый голос.

А хотите послушать, как я считаю до тысячи на арабском? спрашивал он.

Вроде бы ты говорил, что твоя мама в зале под номером 61?

Да.

Тогда отложим счет до следующего раза.

До какого?

Ну, как-нибудь потом.

Когда?

Потом, я сказал. Это ваш малыш?

Передо мной стоял охранник, а рядом с ним — не кто иной, как Л.

Я ответила: Да.

Л. сказал: А я сам сходил в туалет.

Я сказала: С чем тебя и поздравляю.

Охранник: Сроду не догадаетесь, где я его нашел.

Я: Где?

Охранник: За миллион лет не догадаться!

Я: Где?

Охранник: Провалился в подвал под одной из комнат, что на ремонте. Видно, оступился, люк был открыт, вот и полетел вниз. А в помещение попал через служебную дверь.

Я: О!..

Охранник: Нет, с ним ничего страшного не случилось, но я бы посоветовал не спускать глаз с этого ребенка.

Я: Значит, ничего страшного?

Охранник: Нет, но вы должны не спускать с него глаз.

Я: Что ж, учту.

Охранник: Как его звать?

Хорошо бы люди никогда не задавали этого вопроса.

Еще беременной я пыталась придумать имя сыну. Придумывала самые разные занимательные имена, типа Гасдрубал, и Айсомбард Кингдом, и Телоний, и Рабиндранат, и Дарий Ксеркс, и Амедей, и Фабий Кунктатор. Гасдрубал был братом Ганнибала, генералом карфагенской армии, которая перешла через Альпы верхом на слонах в III в. до н.э. и вступила в сражение с римлянами. Айсомбард Кингдом Брунел — так звали гениального британского инженера XIX в. Телоний Монк был гениальным джазовым пианистом; Рабиндранат Тагор — гениальным бенгальским математиком; Дарий — царем Персии, как и все Ксерксы; Амедеем звали дедушку автора знаменитого повествования «А la recherche du temps perdu», 16 а Фабий Кунктатор был римским генералом, спасшим Римскую империю от нашествия Ганнибала. Вообще-то ни одно из этих имен не следовало давать ребенку, но я поняла это слишком поздно. Ребенок родился, и надо было срочно придумывать имя.