Последний сеанс
Шрифт:
– Пришли сюда. Серые, несчастные… – Ольга Ниловна поджала губы и закивала.
– А сейчас – смотри, – голос Карабасихи пошел вверх, подбородок – вперед, в глазах – честная гордость, – смотри, как расцвели, как похорошели, куколки мои. Бывало, я, как наседка, усаживалась над каждой. В ущерб себе, забыв про свои интересы… Я ведь такой же участник группы, как и они – разбирала их проблемы, как свои. Но мне не жалко…
– Я самая старшая здесь. Все-все про Метод знаю. Я сейчас тебя со всеми познакомлю, – Ольга Ниловна приосанилась и приготовилась представлять девочек. Вылитый Карабас-Барабас, достающий из сундука своих марионеток:
– Ты сидишь рядом с Анечкой.
Анечка повернулась из глубины кресла и кивнула вверх Артему. Артем кивнул вниз Анечке и они оба одновременно уставились на Ольгу Ниловну.
Анечка была ровно спокойна. В свободном разговоре не участвовала. Группа даже голоса ее настоящего не слышала. Об Анечке ничего не знали. Узнать не старались. Группа во главе с Ольгой Ниловной сразу, как часто это бывало в Аничкиной жизни за стенами театра, выключила ее из своего круга. Анечка была красоткой. Какие же могут быть с такой красотой проблемы? Но если ей хочется, так пусть уж походит, послушает, как вообще люди, ну, то есть другие женщины, не такие красивые, живут. Аничкина внешность раздражала. Ее внимательно обсудили-рассмотрели-разобрали по частям – ноги в икрах толстоваты, глаза близоруки и косят немного, зубки не слишком ровные – и лишь тогда чуть успокоились. К еще большей радости вскоре выяснилось, что Анечке не к лицу сеансы освобождения. Губы ее от злости и ненависти становились тонкими, лоб морщился. И визжала она, как павлин, неожиданно мерзко.
– Смотри, какая она у нас красотка, – представила Ольга Ниловна. – Да, красотка… Сказать больше нечего.
– А вот эта замечательная девочка рядом со мной, – моя тезка Олечка. Олечка, ну, что краснеешь, поздоровайся с новеньким!
Полная мужиковатая девица лет тридцати с пунцовым лицом и пунцовой шеей с болью приговоренной к убою коровы взглянула на Артема и тут же отвела глаза. Артем еще никогда не видел, чтобы кто-то вот так до синевы краснел. Олечка стала сиреневой от смущения.
– Олечка такая юная, а уже помощник нотариуса. Серьезная и цельная девочка. Пришла в группу угрюмой. Но я, то есть мы, – кивок в сторону Воронович и других девочек, – расшевелили ее быстро. Смотри, какая теперь веселая и румяная.
На четко выделенном «румяная» Олечка вскинулась и снова поникла, выставив пылающий лоб.
Довольная Карабасиха счастливо отметила:
– Девочки меня знают и не обижаются. На меня грех обижаться! Очень я открытый искренний человек. Меня за то и любят, что я вся, как на ладони, ничего не скрываю. Все, как есть, говорю. Правду человеку – прямо в глаза.
– Мы, молодой человек, душу сюда приходим освобождать. С помощью гениального Метода известного психотерапевта – кивок на ноги Воронович. – Много в душе грязи у нас. Много. Ты еще и сам не знаешь, сколько ее в тебе. Грязь мы оставляем здесь. Выходим из класса – чистые и свежие, как младенцы. Я молодею от этих сеансов. Прихожу домой, смотрю на себя в зеркало и думаю, ну, прям девочка. И красавица – не хуже Анечки.
Ольга Ниловна загоготала. Артема передернуло от возмущения, но он справился: пригладил волосы, забросил ногу на ногу и изобразил 100% вежливого внимания.
– Если хочешь остаться с нами, мы должны все знать про тебя, – продолжала распинаться Ольга Ниловна. – У нас не принято скрытничать. Так ведь Таня?
Из тени дивана мило и грустно улыбнулась Артему худенькая девушка.
– Двадцать один год, не больше, – подумал Артем, – но выглядит совсем детём. Робким, очень воспитанным…
– Теплее, – почувствовал Артем, – тут теплее, эта не съест, – он ободряюще кивнул Тане, стараясь отзеркалить, как он учился на тренинге «Как вести толпу за собой», милую улыбку девушки. По вспыхнувшим детской застенчивостью глазам Артем понял: сработало. Ольга Ниловна затрубила дальше, но Артем, ободренный одной победой, уже не чувствовал себя беспомощным.
– Таня была скрытной девочкой. Месяц молчала. Клещами пришлось вытаскивать из нее ее историю. Да. Ради ее блага. Мы-то думали, что за беда у девочки? Что за тайна такая? Оказалось, плевое дело. Ей Богу, – Карабисиха сухо сплюнула на пол, сделала растирающее движение подошвой, – плюнуть и растереть. Любовь несчастная… такая. Будто бывает любовь счастливая. Главное, к кому? К преподавателю какому-то в институте, ловеласу лысому!
Таня молчала и стойко улыбалась.
– Вообще не понимаю, – встряла еще одна девушка, крепкая, напористая. – Я – Лена, если что, – кивнула она быстро Артему, – лично мне даже представить противно, как можно целоваться со стариком, не то что – в постель к нему… Брр…
– Лена у нас самая честная, – Карабасиха не могла позволить идти разговору самотеком, – всегда что думает говорит – прямо как я! Вот это качество в ней уважаю!
– Старики разные бывают, – отозвалась брюнетка, которая показалась Артему пугающе самоуверенной. Она резко активно жестикулировала ярко наманикюренными руками в браслетах. – Вот, к примеру, режиссер Кончаловский. Такой старик мог бы себе моложе Высоцкой найти… Или Спиваков… Лично я от такого старичка как Спиваков ни за что не отказалась бы. Только увижу, как он за дирижерский пуль прыгает, мурашки идут. Вот мужчина! Настоящий мужик и в семьдесят настоящий!
– А Жасмин я люблю – да-да, вот такое красивое имя у нашей тут главной умницы, – подтянула вожжи Карабасиха, – так это за мудрость не по годам. Это верно! Сколько Тань, твоему-то мужику было? 65? Да это мальчик ведь еще совсем!
Карабасиха загоготала. Артем заметил, что перестал моргать и аккуратно поморгал.
– Танюше нашей мы сразу честно сказали… Да, девочки? – девочки по команде закивали, – ее несчастье от распущенности! Женщина должна себя в детях реализовать, в заботе о них и о муже. Любовь там, страсть – пятое-десятое. Тогда и к развратникам всяким не потянет, и горя от них не будет! Его – Бог судья – дело понятное – на молоденькую потянуло. Но и самой нужно голову на плечах иметь. Ей ведь что захотелось – пикантных приключений, профессору в штаны залезть… Прости меня, Таня, я ведь честно с тобой, как со своей дочерью, всегда что думаю говорю, всю правду-матку, на меня обижаться нельзя, грех на честного и чистого человека обижаться… В штаны залезть к профессору, мол, не прыщавый сокурсник потискает за углом, а уважаемый человек! Распущенность это, да и только.
Таня подложила руки под попу, сгорбилась и опустила голову:
– Он не профессор был, всего лишь доцент, – тихо вставила Таня. – Его никто в институте нашем не уважал. У нас вообще в институте никто никого не уважал.
В Артеме проснулся знакомый… за год своего регулярного общения с ним, он так и не понял, что это или кто. Даже не голос, хотя у него, у этого нечто, был и голос… Это нечто крутило в его башке мерзкое немое кино с ним в главной роли и гадко комментировало. Артем не мог ни выключить кино, ни переключить канал, ни хотя бы убавить звук. Сейчас оно снова включилось и откомментировало:
– Это все потому, что ты – ничтожество!
– Тебя опять развели, мальчик мой! Мальчик мой, мальчик мой…
– Думал помогут тут? Ну, да – конечно помогут. Тут в компании дебилок тебе самое место! Самое место для такого ничтожества, как ты! Ты, недозрелые дебилки, и вы все вместе пляшете под дудку старой дурищи-бабищи. Все как всегда в твоей жизни, как всегда, мальчик мой!
– Мальчик мой, мальчик мой! Мальчик-мой!
Воронович нажала на кнопку:
– Пора! – сказала она неожиданно.