Чтение онлайн

Занавеска, скрывающая стену, разъехалась. Теперь они сидели на сцене перед небольшим и пустым театральным залом. Девочки и Ольгниловна посуровели, сосредоточились, подошли к краю сцены, куда санитары вынесли три большие коробки. Из одной торчал поломанный мебельный хлам, другая с горкой была полна битыми чашками, блюдцами, кастрюлями, в третьей лежали яйца, помидоры и даже несколько несвежих ананасов. Санитары – двое из ларца одинаковых с лица – с тупым видом расселись на стульях по краю сцены.

– Теперь почувствуйте, как сильна ваша ненависть, – Воронович взяла микрофон и ее голос зазвучал на удивление властно. Этому голосу хотелось верить, хотелось повиноваться. – Почувствуйте не-на-висть. Почувствуйте и направьте ее на того, кто заслужил ее. Заслужил вашу ярость. Вспомните, сколько раз вы молчали, когда нужно было ответить. Вспомните, сколько раз терпели унижения. Оставались, вместо того, чтобы уйти. Улыбались, когда нужно было кричать. Быть может вас ударили, а вы не ответили на удар. Вас оскорбили, а вы не нашли достойного ответа. Сколько бы раз с вами это не происходило. Знайте, все можно вернуть. Вернуть можно. Прямо сейчас. В этот самый момент вы можете отомстить обидчикам. Вы можете сказать то, что должны были сказать. Крикнуть, что тогда должны были крикнуть. Наорать, обругать. Смелее! В этом зрительном зале сидят они – те, кто заслуживает, чтобы им вернули их оскорбления. Это закон. Они заслуживают того, чтобы им вернули унижения. Они хотят этого, они жаждут вашего ответа – прямо сейчас! Смелее!

Голос Воронович невидимым крючком зацепил что-то между ребрами Артема и потянул. Потянул то, что заставило его вскочить, сжать кулаки. Ему захотелось швыряться, кидаться и орать туда – в пустоту зала. Но вдруг прямо перед ним что-то бессловесно и мерзко заголосила Карабасиха. Как-то по-воровски присела к коробкам красавица Анечка, вытащила кирпич и с мерзким воплем запустила в зал. Нотариус Оля с фиолетовым лицом и фиолетовыми руками вопила: «Ненавижу тебя!» Честная девушка Лена-если-что то ли хохотала, то ли хрюкала… Таня робко оглянулась на Артема, подошла к краю сцены, села на корточки, обняла себя руками и, раскачиваясь так, тихонечко едва внятно заскулила: дурак, козел, ненавижу тебя, дурак.

Воронович перекрывала через микрофон мягким голосом весь этот ведьмачий гам:

– Освобождайтесь от ненависти, освобождайтесь! Перестаньте страдать. Хватить страдать вам – пусть страдают они – те, кому пришел черед пострадать от вас!

Артем снова решительно дернулся к коробкам. Двое из ларца сидели спокойно и скучали. Один перекатывал в зубах зубочистку. Другой крутил в скрюченных больших руках тонкую чашку в голубой цветочек с отколотой ручкой. Прозрачную нежную ручку он сосредоточено пристраивал к месту скола на чашке и так и сяк, точно нарушенная целостность сосуда отзывалась в нем смутным диссонансом. Вид у обоих был таким дебильным, что Артем развеселился. Наваждение от голоса Воронович прошло.

Он взял из коробки упаковку яиц:

– С детства мечтал покидаться яйцами, – мажа нещадно, но азартно, с легким матерком полушепотом, отделал 8 зрительских кресел из 12 на четвертом ряду партера.

– 8 из 12, мазила, – весело разговаривая сам с собой Артем вошел в кафе.

– Это стоит отметить, приятель, – подмигнул сам себе в зеркале туалета, пригладил неисправимой ереванской манерой волосы и вышел в зал кафе, проверив на ходу ширинку.

Таня видела, как Артем – уже другой, раскованный и свободный – вошел в кафе, сделал заказ официанту, зашел в туалет, вышел, довольный собой. Таня давно не обольщалась этими временными ремиссиями. Когда казалось, что физически ощущаемая душевная боль, от которой хочется вдребезги разбиться об стену, ушла. Она знала, боль вернется, быть может в семь раз злее. Она радовалась сейчас осторожно. Всего несколько часов, когда можно вздохнуть свободнее и отдохнуть перед очередной атакой. В интернете народ писал, что именно так и работает Метод. То есть сначала облегчение чувствуется слегка и ненадолго, но через какое-то время что-то прорывает, и тогда человек испытывает полное освобождение от скрытой невозвращенной, поедающей его изнутри ненависти. Правда, говорят, есть счастливчики, которые как-то интуитивно умудряются прямо на первом сеансе нащупать пусковой механизм и слететь с катушек сразу же – дать такой спектакль, что небеса содрогнутся, но зато уж и излечиться навсегда.

Артем всего этого не знал. Было хорошо. Так хорошо ему давно не было. Он отпил глоток коньяку, потом кофе, закурил. Эта сигарета была так же вкусна, как первая сигарета, выкуренная в его кабинете в начале рабочего дня, когда у него еще был свой кабинет и рабочие дни. Затянулся, пустил дым вверх, откинулся в кресле и заметил Таню в углу за круглым одиночным столиком:

– Закрепим позиции хотя бы здесь, – Артем вспомнил вспыхнувшие восхищением глаза Тани там, в группе, и решился второй раз произвести первое впечатление. Показать себя во всей красе со сторон, которые Таня могла и не заметить из-за той старой дуры.

– Привет! Я сяду с тобой? – подошел он к Тане.

И тут же сел.

На сеансе Таня выглядела мило, но невзрачно. Артем не понял: он тогда не обратил внимание или в Тане что-то изменилось за полтора часа? Сейчас ему понравилось, что Танины волосы были не просто черными, а иссиня-черными, губы розовыми, а кожа – белая. Таня вроде как светилась изнутри всем этим – кожей, губами, волосами. Еще ему понравилась, что Таня смутилась и даже испугалась, когда Артем к ней подсел. В этом испуге Артем верно уловил восхищение.

Артем поддал жару и – о, боги! – в самом деле был само совершенство по примеру лучших своих дней – обезоруживающе обаятелен, бесподобно внимателен, легок и шутлив. Таня почувствовала себя спокойно и в безопасности. Такому Артему нельзя было не довериться. Она громко смеялась, слушала, снова смеялась. Она горела обожанием.

Они чуть выпили в кафе, а потом пошли гулять, не особенно заботясь куда. Просто встали, как на рельсы в начало Никитского и помчались по кольцу бульваров. Две маленькие черные фигурки скользили сквозь тень и свет опустевших бульваров, проявляясь в полосах светящегося в фонарях снега, точно кто-то сверху вел их, шаря за ними лучом прожектора. Они оба задыхались от быстрой ходьбы, жестикуляции, смеха и хохота. По Сретенскому бульвару они скользили почти одни внутри снежного тоннеля деревьев. На перекрестке, как две юркие рыбешки, продрались сквозь встречный косяк прохожих, плотной массой идущих к метро. Они перебегали улицы на красный цвет там, где им хотелось, и подолгу стояли у пешеходного перехода на зеленом светофоре, чтобы прям щас дорассказать что-то еще очень смешное и тут же, пропустив еще один сет красно-желто-зеленых сигналов, обмереть от хохота.

Где-то около часа ночи Таня вспомнила себя такой: корчась от смеха, она держится за ремонтное ограждение. Там, за ограждением, рабочие в оранжевых куртках копошатся над котлованом с трубами от которых идет пар, вдоль ограждения, мигая оранжевым маячком медленно движется ремонтная машина…. а она все хохочет, изнемогая, ухватившись за решетку ограждения, раскачивая красный, обтянутый проволокой большой фонарь. И машина, и рабочие, и красный фонарь кажутся ей тоже – такими нелепыми, такими смешными, что она чувствует, вот-вот и описается.

Артем тоже хохочет, но держит себя в рамках, вернее, так думает. Сам, икая от смеха, он все повторяет:

– И тогда он сказал… Он сказал ей… Сказал… Поцелуй меня в жопу!

Таня сложилась в новом припадке хохота. Артем сделал внезапно серьезное лицо, что далось ему нелегко, показал Тане указательный палец, пошевелил им, как делают это с детьми, когда хотят сказать им, что их смех без причины. И еще детям обычно при этом говорят, и Артем именно это и сказал:

– Смотри, пальчик… Смешно? Осторожно, так и описаться можно!