Чтение онлайн

– Мими - страшная ветреница, а Биби - ужасный разбойник!
– журила она визжащих собачонок, покрывая их неистовыми поцелуями.
– Вы бы сейчас не узнали Козениц! Оружия там уже больше не делают, мастерские закрыты, а хозяева мастерских разогнаны на все четыре стороны. Даже кафе Доротки больше не существует. Нет больше балов, маевок, танцевальных вечеров, потому что молодежь не показывается в нашем доме, хотя бы только для украшения!

– Наверно, слишком часто отправляли их с носом.

– Ей-богу, ни один еще не делал предложения!
– уверяла она с жаром. Дело не в том, а устроили они себе клуб и там просиживают дни и ночи, устраивают какие-то тайные собрания, какие-то заговоры, так что папе даже поставили на вид, и ему пришлось молодчиков приструнить.

– Кто это?
– спросил Заремба у панны Терени, указывая на сад, где, опираясь на тросточку и поминутно делая передышку, разгуливал по тенистой аллее, пересеченной солнечными полосами, какой-то господин в белой куртке с непокрытой головой. Казачок в ливрее, с красным пледом в руках, следовал за ним шаг за шагом.

– Это камергер Рудзкий. Вы незнакомы с мужем Изы?

– Разгуливает, точно для хорошего пищеварения.
– Север с любопытством оглядел камергера.

– Доктор Лафонтен говорит, что камергер страдает мнительностью. А мне кажется, что у него ноги подкашиваются, как будто он потерял копыта. Я советовала Изе, чтобы она велела его перековать, - захохотала она.

– Ничего не поможет. Видно, у него копыта содраны до самого мяса, рассмеялся и Север, но с каким-то горьким злорадством.
– Довольно пожилой господин!..

– Служил еще в "Белых раках". Папа рассказывал, - хохотала она без удержу.

– Ценный сувенир о саксонских правителях и вообще довольно оригинальный субъект.

– Но я его обожаю. Добряк, и так ко всему снисходителен. Увидите сами.

– Я уверен, что он подсыпает любовное зелье, раз вы, панны, все к нему так льнете.

Панна Тереня, поняв его намек, шепнула серьезным тоном:

– Ее ведь заставили! Она ужасно несчастна.

На уста Севера просились какие-то горькие слова, но, посмотрев на ее потемневшее личико, он сдержался и только вздохнул.

– Иза очень жалеет вас. Я все знаю, - продолжала она по-прежнему таинственным шепотом.

Сердце Севера вдруг болезненно защемило; он вскочил и, ища свою шляпу, заговорил бессвязно:

– Мне надо уйти... Скажите Изе, что я ждал... Приду завтра...

Тереня остановилась в испуге, не понимая, что с ним случилось. Но в ту же минуту вошла в гостиную Иза.

Они поздоровались молча, впиваясь друг в друга испытующим взглядом.

Панна Тереня как будто занялась приведением в порядок разбросанных нот, косясь при этом по сторонам и с трепетом ожидая каких-нибудь горячих слов или жестов, но, не выдержав молчанья, крикнула сама:

– Вы что, в молчанку играете?

И захохотала.

Иза бросила на нее благодарный взгляд и непринужденно, с обворожительной улыбкой заговорила о незначительных событиях, не заикаясь ни словом о бале. В этот день она была даже красивее, чем тогда, красивее, чем может нарисовать фантазия. Чуть заметные облачка румянца пробегали иногда по ее лицу, иногда в карих глазах вспыхивали золотые искорки, и налитые кровью губы дышали чарующим обаянием. Она прекрасно владела собой, ничем не выдавая того, как много ей стоит это притворное спокойствие. Минутами лишь глаза ее затуманивались мимолетной тенью и чуть-чуть меркла улыбка. Время от времени она бессознательно вставала и подходила к клавесину, чтобы взять несколько аккордов, или подходила к окну, но, завидев в саду мужа, возвращалась к прежнему разговору.

Север был все время настороже, точно на ночном дозоре, и внимательно следил за каждым ее словом и за каждым движением, с обязательной вежливостью отвечая на вопросы; иногда даже, чтобы словить ее улыбку, отпускал какую-нибудь остроту и пробовал расшевелить ее рассказами о военных приключениях. И достигал цели, упиваясь безмолвным триумфом. Однако ни малейшее веяние прошлого не возмутило этой притворной гармонии, ни один намек не сорвался с пылающих уст. Хотя в душе его пылал ад, он оставался перед ней таким, каким решил быть перед нею: сдержанным и в меру холодным.

Разговаривали поэтому, как люди по виду друг другу чужие и, можно бы было даже сказать, равнодушные. Обоих, однако, мучила эта бессмысленная игра, и разговор их все чаще и чаще прерывался внезапным молчаньем и длительными паузами, во время которых глаза ее метали искры, губы трепетали чем-то недосказанным, а из груди вырывались короткие, прерывистые вздохи. Север же в эти моменты не сдерживал больше своих порывов и, точно склоняясь перед ней на колени, мысленно обнимал ее безумными от тоски объятиями.

Но какой-нибудь звук - визг собачонки или голос из сада - рассеивал знойный кошмар, действительность с насмешкой смотрела им в глаза, и снова тянулся корректный разговор, и французские слова звучали складно, принужденно, галантно, пока, наконец, панна Тереня, которой это надоело, не выпалила без обиняков:

– Сидят и декламируют, точно в театре. Оui, madame! Non, monsieur! начала она их передразнивать.
– Тут улыбочка, там кокетливый взгляд, потом мах-мах веером, потом губки бантиком и нежный взгляд... Прекрасно играете, только я вам аплодировать не буду, потому что мне ваша комедия уже надоела, хуже нельзя. Биби! Мими! Аида, котьки, побегаем по саду! Ха-ха-ха! залилась она смехом, заметив их смущение.

Иза сердито нахмурила брови, Север же встал, почувствовав себя неловко.

– Не уходи, Тереня. Настоящее еnfаnt tеrriblе!

– Мне пора... Меня ждут... Может быть, к тому же я тебе мешаю?

– Посиди еще минутку. Ко мне должна заехать графиня Камелли. Мы поедем на обед к послу, который он дает для дам и епископов в честь именин Марии Феодоровны, жены наследника. Забавные приходят ему в голову идеи!

– Вот как раз сворачивает на мост карета епископа, князя Массальского!
– крикнула Тереня, высовываясь из окна на улицу.
– Вся полна букетов.

– Везет их Сиверсу. Удивительно поэтическая и сентиментальная натура, обожает пение и цветы, а особенно питает слабость к розам. Вот все и стараются угождать этой слабости, - у кого только есть какой-нибудь новый сорт, спешит послать ему. Княгиня Радзивилл подарила ему великолепную коллекцию. Умилительно, не правда ли?

– И заслуживает восторга!
– проговорил он, не в силах скрыть ироническую улыбку.

– Сам король выписывает для него гвоздики непосредственно из Голландии. Даже папа, - как ты знаешь, не слишком склонный расходоваться, прислал ему из Гуры какие-то редкие экземпляры.