Чтение онлайн

– Если бы это было по моему адресу! Красивая чертовка! А та, пожалуй, еще опаснее!
– прибавил он, галантно раскланиваясь с графиней Люлли, сидевшей в желтом с красными разводами экипаже в обществе кавалера Лайтльплэджа.

– Обеих бы я поставил к позорному столбу!
– ответил Заремба раздраженно.

– Гм... И инфлянтский папаша выехал сегодня на прогулку, - шепнул кто-то, завидя епископа Коссаковского, ехавшего с пани Забелло и худощавым капелланом.

– Ну, как тебе нравится служба у него?
– спросил вполголоса Воина Севера.

– Я прибавил бы его к тем дамам для трио, только поставил бы чуть-чуть повыше...

– Я так тебя и понимал, - так же тихо сказал Воина, как будто обрадовавшись его тону.
– Говорят, он хотел платить оппозиционерам по сто дукатов за отказ от оппозиции в день ратификации трактата с Россией. Верно это?

– Верно, только не удалось ему подкупить никого. Все равно, и без них у него есть большинство.

– А если нет, так купит... Когда же ратификация?

– Кажется, в субботу, но только в понедельник может попасть на баллотировку. А может быть, удастся еще оттянуть или что-нибудь другое помешает...

– Гроб готов, и крышка должна захлопнуться, - могильщики уже ждут, указал Воина на Цицианова, стоявшего в своем "виски", точно в триумфальной колеснице, и правившего четверкой вороных, увешанных бубенцами. Фон Блюм сидел рядом с ним.

Оба загляделись на вереницу экипажей; она извивалась во все стороны, точно змея, сверкающая всеми цветами радуги, и все время подвигалась вперед. Глаза слепли от пышности нарядов красавиц, султанов, бриллиантов, ливрейных позументов, упряжи, позолоты и дорогих лошадей. Спокойные лица, веселые взгляды, взрывы смеха и несмолкаемый гул голосов не возбуждали мысли о том, что над всеми звенят уже кандалы, что это один из последних дней свободы...

– Хвала тебе, Богатство!
– вскричал вдруг Воина, низко кланяясь какому-то проезжавшему человеку с красным округлым лицом и молодецки подкрученными кверху усами.
– Сам серадзский воевода, Валевский - мой крестный и опекун. Не ожидал я его встретить в Гродно. Бегу, чтобы никто не предупредил меня в услугах ему. А о твоем деле не забуду.

Заремба отправился на почтовый двор, рассчитывая там застать маркитанта, о котором шепнул ему отец Серафим. Перед доминиканским монастырем он встретил Борисевича. Мастер шел прямо с работы, забрызганный известкой, в фартуке. Он сделал знак посвященных и, свернув в костел, в боковой придел, заговорил там тревожным шепотом:

– Мой дом охраняется егерским караулом; кто ни явится, всех сейчас же тащат на Городницу. Бегаю по всему городу, чтобы предупредить наших. Пана Краснодембского не выпускают из квартиры, даже, простите за выражение, для естественных надобностей. Рассказывали в городе, будто ломжинского депутата увезли сегодня ночью...

– Пока еще нет, но тоже сидит дома под стражей. Как поживает капитан?

– Утром был у него ксендз Мейер с причастием.

– А что случилось?
– испугался Заремба.
– Вчера я еще видел его здоровым...

– И сегодня ему не хуже, - лукаво усмехнулся Борисевич.
– Но как только егеря обставили все окна и двери, пан капитан, испугавшись за какие-то важные бумаги, велел мне позвать ксендза, - к больному, мол, при смерти. Ксендз Мейер, конечно, унес под рясой что было нужно, - шел со святыми дарами, кто ж бы его мог заподозрить! Пан Жуковский мастер на фортели!

– Передайте ему мой привет, - протянул Заремба руку Борисевичу, который пожал ее с большим почтением, лишенным, однако, подобострастия.

Заремба не придавал значения домашнему аресту Краснодембского и других патриотов, так как это было постоянной системой Сиверса - перед каждым важным заседанием сейма делалась попытка терроризовать оппозиционеров арестами и угрозой ссылки в Сибирь, чтобы заставить голосовать заодно с покорным Сиверсу большинством. Верных отчизне ему не удавалось сломить, но усердие послушных ему таким образом подогревалось.

В длинном почтовом дворе, застроенном с обеих сторон конюшнями и сараями и заваленном всевозможной упряжью, Заремба с трудом отыскал маркитанта и под предлогом закупки фуража для лошадей велел провести его в амбар; там только, торгуясь и осматривая овес, узнал, что большой транспорт полушубков готов уже к отправке.

– Две тысячи штук, короткие, как раз для нашей кавалерии, - шептал маркитант, указывая глазами на покрытую зеленым брезентом груду, от которой сильно пахло овчиной.
– Полковник Ясинский прислал их с сеном. Жалко, что дальше нельзя их переправить таким же образом, а провозить открыто небезопасно: "союзники" могут реквизировать их для себя...

Заремба, умевший легко находить выход в подобных случаях, спросил:

– Вы фуражируете армию Игельстрема тоже?

– Только неделю тому назад отправил ему триста корцов овса.

– Ну, тогда мы распорядимся, как у себя дома, - весело засмеялся Заремба.
– Надо перемахнуть туда же и полушубки.

– Можно рискнуть, - понял сразу фортель поручика маркитант. Документы и конвой даст мне генерал Дунин, вот только как транспорт дойдет до наших складов!

– Конвою свернем шею, а полушубки пропадут. Пускай ищут...

– Рискованное предприятие. А вдруг окончится неудачей?

– Сколько телег и под каким конвоем?
– спросил Заремба, обходя молчанием его сомнения.

– Десять, и столько же казаков со старшим. Больше не дают, потому что Варшавский тракт безопасен, и в каждом городе по дороге стоят их же гусары.

– Двадцать рядовых, переодетых конюхами, справятся с ними. Лишь бы только оружие было наготове и проведено умело командование.

– Кацпер был бы всех пригоднее.

– Он нужен мне здесь. Дам одного варшавяка, - шалопай и повеса, но незаменимый, когда нужно пустить пыль в глаза и провести кого-нибудь. Пришлю вам его еще сегодня. А сами вы должны приготовиться и вооружиться на всякий случай; ставка не малая.

– Каждый день рискуешь головой. Не хотите ли посмотреть лошадку? Чудо из чудес!
– заговорил он вдруг громко, завидев каких-то людей.
– Оставил у меня на продажу капитан фон Блюм.
– Он крикнул своим татарам, чтобы вывели лошадь на двор.
– Взят как будто у наших под Миром, - пояснял он тоном, в котором слышалось сомнение.

– Скорее просто украден из чужой конюшни, - ответил Заремба и, осмотрев лошадь, которая оказалась действительно прекрасной, уехал домой, так как уже надвигался вечер.