Чтение онлайн

– Я пошлю сегодня Кацпера осмотреть окрестности Мереча. Ну а если вам вдруг не удастся?
– спросил Заремба, хмурясь от одного предположения.

– Тогда дайте отцу Серафиму на обедню и помолитесь за мою душу, пошутил Качановский.

– Дозвольте сказать, - вставил Сташек серьезным тоном, - нам помирать некогда, пускай это делают кто познатнее.

Заремба ушел, взволнованный этим рискованным проектом, и, если бы не возложенное на него дело и чувство дисциплины по отношению к начальнику, он с удовольствием принял бы сам участие в этой вылазке. Душа его рвалась к военным схваткам и приключениям. Гродно успел надоесть ему до смерти, а двойственная напряженная жизнь, которую ему приходилось вести, истощала его силы. Он буквально задыхался в этой атмосфере, проникнутой низостью и подлостью. Тысячу раз хотел он заклеймить подлецов, но должен был молчать и сдерживать благородное негодование. Вынужден был надеть на себя маску и быть равнодушным или, что ему было еще труднее, таким же, каким было большинство из высшего общества. Временами он чувствовал отвращение даже к самому себе. И в придачу к этим мукам образ Изы мучил его, как терновый шип, бередящий беспрерывно рану. Он не любил ее, но не мог еще забыть, что когда-то любил. Когда он думал о ней, сердце его затопляло презрение, но когда она появлялась перед ним, он бледнел, и звук ее голоса струил в его душу сладкий яд. Он убегал от нее, но в то же время посещал все ассамблеи и увеселения и там убеждался, как сильно жаждет он видеть ее, хотя бы только ее стройную фигуру. Знал цену ее сердцу и душе и все-таки тосковал по ней. И с жгучей завистью подумал о Качановском:

"Этот в трактирной девке увидит Венеру и найдет наслаждение в любом приключении".

– А я вас как раз ищу, пан поручик, - услышал он над самым своим ухом голос Клоце.

– А что случилось?

Он неохотно подал ему руку.

– Ничего особенного. У меня только есть поручение - свезти вас на обед к Сиверсу. Мотивы сообщит вам пан кастелян.

– Чересчур высокий порог для моих скромных ног. К тому же я уже обедал.

– Тем лучше. Туда так много тянется всегда народу, что нередко встают голодными из-за стола. Посол все скупее расходуется на угощение посетителей.

– Вероятно, они ему уже мало нужны!
– буркнул Заремба, садясь в высокий кабриолет.

По дороге Клоце, считая его не только племянником кастеляна, но и очень близким ему человеком, разоткровенничался с ним о неприятностях, которые им доставляет камергер, не желающий слышать о разводе или хотя бы о раздельном жительстве с Изой.

– И на что ему красавица жена? Другие пользуются ее ласками, а у него только слюнки текут!
– цинично рассмеялся Клоце.
– Вся эта история ужасно нелепа! Разводиться с одним, когда еще в другом не уверена, поскольку тот все откладывает решительное предложение. Конечно, здесь замешан не кто иной, как Зубов. Целые дни просиживает у пани камергерши, а князь с ума сходит от ревности за дверью. Вчера избил каблуками гайдука за то, что тот попался ему на дороге. Ах, эти женщины, эти женщины!
– причмокнул он своими чувственными губами и засмеялся так, что живот его затрясся и забрякали на нем цепочки и брелоки.
– Пани камергерше хотелось бы иметь, как у всех знатных дам, одного любовника для будней, другого для праздников, еще нескольких - в промежутках, а мужа - чтобы покрывать расходы!
– зарокотал он раскатистым смехом над собственной остротой, не замечая, что Заремба судорожно сжимает зубы.
– У нас еще одно огорчение, похуже, - вздохнул Клоце и стал шептать Зарембе на ухо.
– Пани кастелянша отказала в своей подписи на полномочной доверенности. Сколько лет была во всем покорна, а сейчас, когда нам приходится трудно, выпускает шипы. С паном кастеляном от досады чуть не сделался удар. В ее отказе он видит недостойные происки Капостаса, ее варшавского банкира, который как раз теперь приехал и занимает ее иллюминатскими и астрологическими гороскопами. Здесь кроется настоящая интрига, так как сейчас же после кабритовских банкротств золото точно в землю провалилось, и никак его оттуда не достанешь. Даже у самых богатых не хватает наличных денег. Кастелян хочет позондировать почву у Сиверса. Я ему не советовал, так как Сиверс часто сам ищет спасения у Мейснера. Даже Бокамп нередко перехватывает для Сиверса у ростовщиков тысчонку-другую. Только Бухгольц мог бы для кастеляна что-нибудь сделать.

– Бухгольц?
– не поверил Заремба собственным ушам.
– Посол прусского короля?

– Он один мог бы дать взаймы и не на слишком тяжелых условиях.

– Это для меня ново, - то, что я от вас слышу.

– Ведь прусские дела не сегодня-завтра должны поступить на обсуждение сейма, - продолжал нашептывать Клоце, наклоняясь к его лицу, - и должны получить утверждение во что бы то ни стало, - прибавил он с жаром.
– Но оппозиция жестоко этому противится. И не только оппозиционеры, бунтари и сеймовые крикуны становятся нам поперек дороги, но и некоторые министры и сторонники России. Ненависть против пруссаков возрастает с каждым днем, обращается уже на особу посла, и он не решается уже показываться на улице без вооруженного конвоя. Мы знаем, что Сиверс все это разжигает и исподтишка направляет озлобление общества в сторону Пруссии. Кастелян много может сделать, чтобы создать в сейме благоприятное большинство, но он не хочет и слышать об этом из-за каких-то ребячьих сантиментов. Как будто дукаты сами сыплются с неба. Я готов отказаться от своей службы, если мы не воспользуемся таким стечением обстоятельств.

– Что вы, собственно, хотите всем этим сказать?
– спросил Заремба раздраженным тоном.

– А то, что кастелян проиграл Зубову двадцать тысяч и должен их заплатить.

– Значит, и милейший дядюшка тоже пускается в бурные волны "фараона"?

– Не из азарта, а из дальновидных соображений, - усмехнулся Клоце с интригующей таинственностью.
– Бывает иногда, что и проигрыш приносит большую прибыль...

– Не сомневаюсь. Но почему я должен обедать у Сиверса?
– спросил вдруг Заремба.

– Мотивы вам изложит пан кастелян. Моя роль кончается у этого порога.

Они вышли из экипажа перед зданием замкового управления на Городнице, где помещалась резиденция Сиверса, и по широкой лестнице поднялись во второй этаж.

Огромная столовая, отделанная с чрезмерной роскошью, была уже полна народу. Гости толпились у бокового стола, уставленного аппетитными закусками. Посольская прислуга в ливреях спешила подавать один за другим пузатые графины разных водок. Лобаржевский, майор русской армии и депутат в сейм, близкий друг и доверенный Сиверса, подошел к Зарембе и Клоце с радушным приветствием и полным бокалом и, выпив за их здоровье, повел к столу, выхваливая свежие английские сельди и миндальные пирожные, посыпанные имбирем.

Толпа гостей была многолюдная, шумная, вела себя непринужденно. Каждый занимал место, где хотел, и делал, что ему нравилось, так как сам посол редко присутствовал на этих обедах. Чаще бывал Билер, его первый советник, а в обычные дни роль амфитриона брал на себя Лобаржевский, усердно следя за тем, чтобы милые гости наелись досыта, а главное, чтобы никто не чувствовал недостатка в напитках. Это было нелегким делом, так как за стол садилась каждый день вся фракция, преданная России, - человек шестьдесят, не считая случайных гостей и всевозможных любителей-нахлебников.

Внесли дымящиеся миски, и гости поспешили занять места. За столом воцарилась тишина; в столовой слышался только звон посуды и жадное прихлебывание.

Соседом Зарембы справа оказался, к немалому его неудовольствию, Сроковский, слева широко расселся какой-то толстяк в темно-синем коротком полукафтане, представившийся Антоном Чарнецким, ротмистром народной кавалерии, конечно, из таких ротмистров, что ни разу не нюхали пороху, но носили темляк у сабли и Станислава на груди. Шея у ротмистра была как у быка, волосы с проседью, живот торчал точно огромный каравай, лицо же у него было рассеянно-глупое и удивительно маленькое по сравнению с фигурой, почти мальчишеское, с ярким румянцем, а губы чувственные и налитые кровью. Он набрасывался на блюда с воодушевлением, но то и дело поднимал голову со следами различных соусов на усах и ворчал разочарованно:

– Мерзость! Этим скотину кормить! Не будет ли вон то повкуснее!
– и бесцеремонно перекладывал к себе на тарелку целые горы мяса, к немалому огорчению соседей. Один только Новаковский, сидевший с ним рядом, чудесно развлекался, подтрунивая над ним.

– Попробуйте баранину, - прямо объедение, попахивает, правда, прелым тулупом, но приготовлено по точному рецепту главного повара турецкого султана. Подливка из кобыльей сметаны, редкостное блюдо!
– шептал он ему на ухо, подмигивая Зарембе.
– Ведь об этих знаменитых обедах сочиняются дифирамбы в стихах. Вот вам, например: "Бифштексы из щепы, соус из репы, падаль на жаркое - что это такое?" А вот и ответ: "Посольский обед!" Сиверс не жалеет расходов для друзей.

– Я не друг ему. Сказали: "Хорошо кормят" я и пришел попробовать.

– Но всегда приходится платить болезнью за такие пробы, - шепнул Новаковский серьезным тоном.

– Не может быть!
– отодвинул он вдруг тарелку.
– В кухмистерских тоже кормят премерзко и дают такие мизерные порции, что не успеешь почувствовать вкус, как уж видишь дно тарелки, - пожаловался он, глубоко огорченный. Ну, вот хотя бы вчера у Дальковского... Эй ты, ротозей, подай сюда, повернулся он вдруг к лакею, испугавшись, что тот хочет обойти его блюдом.
– Так вот вчера у Дальковского...

Заремба больше не слышал, так как справа Сроковский принялся шептать ему на ухо:

– Благословляю небеса за случайную встречу и осмеливаюсь покорнейше просить у вас, пан поручик, протекции. Я слыхал от Новаковского о ваших могущественных связях...

Заремба расхохотался от такого торжественного вступления.

– ... о вашей дружбе с...

– Я вас слушаю, - прервал выслушивавший с покорностью судьбе Заремба поток его красноречия.
– Прошу только короче.

– Сейчас... Я буду краток... Как-то в 1772 году, - начал он с большой торжественностью, - нет, как-то во время избирательного сейма после смерти последнего короля из саксонской династии покойный родитель мой, стольник перемышльский, как человек просвещенный и весьма отзывчивый на нужды отчизны, вступил в сношения с дружественной державой с целью содействия возведению на трон ныне всемилостивейше нами повелевающего короля. Старался создать благоприятное отношение к претенденту в украинских воеводствах, не щадя ни расходов, ни сил своих на провинциальных сеймах...
– перечислял он длинный список заслуг своего родителя. Заремба, умирая от скуки, с отчаянием переглядывался с Ясинским, которому, в свою очередь, Подгорский докладывал тоже что-то скучное, или разглядывал лица гостей, прислушиваясь ко все более и более оживленным разговорам. Из недоконченного повествования Сроковского он вынес только одно: что русское правительство должно ему значительную сумму денег.